Чтение онлайн

Госпожа Дюваль с участием спросила о причине, которая заставила выйти баронессу и Цецилию; баронесса отвечала, что ей сделалось дурно, а Цецилия тихонько уронила несколько слез.

Прощаясь с гостями, Цецилия просила господина Дюваля под каким-нибудь предлогом прислать в Гендон, на следующий же день, лучшего лондонского врача, и господин Дюваль обещал ей это.

Когда Цецилия и ее мать остались одни, первая не могла далее скрывать горестных чувств своих; она желала не высказывать их, но не могла, не умея притворяться. И у баронессы недостало духа скрыть от дочери своего беспокойства, но это беспокойство оправдывало согласие ее на союз благородной фамилии Марсильи с плебейской фамилией Дювалей, и Цецилия в свою очередь старалась успокоить мать.

На следующее утро к баронессе явился друг господина Дюваля, приехавший, как он говорил, для того, чтобы отдать ей от имени Дюваля десять тысяч франков, которые тот был ей должен; эти деньги Дюваль привозил еще накануне, но, когда Цецилия попросила его под каким-нибудь предлогом прислать доктора, он удержал их у себя, думая, что они дадут ему возможность исполнить ее желание.

Приезжий во время разговора объявил, что он доктор, ехал к больному и кстати получил от Дюваля поручение, доставившее ему честь знакомства с баронессой.

Цецилия воспользовалась этим, чтобы передать гостю свое беспокойство о здоровье матери, и баронесса, с первого слова понявшая всю проделку, откровенно рассказала доктору все признаки болезни, заставлявшие ее опасаться за свое здоровье.

Доктор, по-видимому, не разделял опасений госпожи Марсильи, но тем не менее предписал ей строгую диету и в разговоре, с видом человека, не знающего, последуют ли его совету, присовокупил, что баронесса получила бы значительное облегчение, проведя семь или восемь месяцев в Ницце или Пизе.

Цецилии казалось, что всего легче исполнить последнее предписание доктора, и очень удивилась, когда на ее просьбы в точности следовать совету доктора баронесса отвечала, что исполнит все, кроме путешествия; ее удивление увеличилось, когда баронесса, чтобы отклонить ее настойчивость, сказала, что они так бедны, что не могут перенести расходов, нужных на путешествие.

Цецилия не понимала, что такое богатство и что такое бедность. Ее цветы рождались, цвели, умирали без всякого различия друг перед другом; все они пользовались водой, освежавшей их стебли, солнцем, развивавшим их почки, и она думала, что люди, подобно растениям, имели равное участие в произведениях земли и дарах неба.

Тут впервые баронесса рассказала дочери, что они были богаты, имели дом, земли, замки, но все это продано, и им остается только маленький загородный дом, в котором они живут, что даже и этот домик не принадлежит им, и они пользуются им за ежегодную плату, так что если перестанут ее уплачивать, то будут выгнаны вон.

Цецилия спросила у матери, чем они до сих пор жили, и баронесса не скрыла от нее того, что источником денег были бриллианты ее бабушки. Бедное дитя осведомилось, не может ли она чем-нибудь способствовать благосостоянию своего семейства, и узнала, что женщина не может составить себе состояние, но получает его от мужчины. Тогда Цецилия вспомнила о проекте матери соединить ее с семейством Дювалей и, бросаясь в ее объятия, сказала:

— О! Маменька, клянусь, я буду счастлива с Эдуардом.

Госпожа Марсильи поняла все благородство этого восклицания и то, что с этой стороны она не встретит никакого препятствия в исполнении своего намерения.

Дни проходили, не изменяя положения бедного семейства, только баронесса все более и более ослабевала; однако политические новости были несколько благоприятнее прежних; для роялистов слух, что Бонапарте возвратит престол Бурбонам, становился все правдоподобнее; говорили о прекращении первым консулом всех сношений с якобинцами, уверяли, что Людовик XVIII писал к нему, и молодой победитель отвечал ему двумя письмами, в которых не отнимал у него всей надежды.

В одно время герцогиня де Лорд воротилась в Лондон и, извещая баронессу Марсильи о своем приезде, уведомляла, что посетит ее на следующий день.

Эта новость была очень приятна баронессе и ее дочери и привела в восторг маркизу, которая увидела наконец возможность быть в своей сфере и очиститься от сношений с Дювалями, — она позвала Цецилию к себе в комнату, что бывало только в важных случаях, и приказала ей не говорить герцогине ни слова о безумных намерениях ее матери насчет ее замужества. То же самое сказала она баронессе, которая, предвидя возражения, какие будет ей представлять герцогиня, с охотой обещала маркизе исполнить ее желание.

На другой день, в два часа пополудни, когда баронесса, маркиза и Цецилия собрались в зале, перед загородным домом остановилась карета, раздались удары молотка в дверь, и через несколько минут доложили о герцогине де Лорд и шевалье Генрихе де Сенноне.

Баронесса около восьми лет не видела герцогиню; они обнялись как два друга, дружба которых не охладилась ни временем, ни разлукой. Герцогиня не могла скрыть грустного чувства, возбужденного в ней переменой лица баронессы, и та заметила это.

— Вы находите, что я переменилась, не правда ли? — сказала она вполголоса герцогине. — Но, прошу вас, не говорите ни слова, вы встревожите Цецилию. Мы сейчас пойдем в сад и там поговорим.

Герцогиня пожала ей руку.

— Все то же, — сказала она, обращаясь к маркизе, великолепно одетой. Герцогиня наговорила ей много лестного и, обращаясь к Цецилии, сказала:

— Вы стали тем, чем обещали быть, прелестная Цецилия. Поцелуйте меня и примите мое поздравление, я уже слышала от Дювалей, которые приходили вчера ко мне засвидетельствовать свое почтение, что вы достойная девушка.

Цецилия подошла, и герцогиня поцеловала ее в лоб.

— Милая баронесса и вы, милая маркиза, — продолжала герцогиня, — позвольте мне представить вам моего племянника, Генриха де Сеннона, которого, со своей стороны, рекомендую как прекрасного молодого человека.

Несмотря на этот вполне ужасный комплимент, шевалье поклонился необыкновенно грациозно.

— Вам известно, — сказал он, — что герцогиня мне вторая мать, и потому прошу вас не удивляться преувеличенности ее похвал.