Царь
Шрифт:
Говоря по совести, я бы об них и не подумал, но мой духовник отец Мелентий напомнил. Царские просфоры освященные митрополитом в этом, бедном на фармацевтов времени считаются чуть ли не панацеей, не говоря уж о том, что такой чести мало кто удостаивается. Стольник, с благодарностью приняв дар, кланяется, не уставая благодарить, а я протягиваю еще один подарок - искусно вырезанную из моржовой кости фигурку единорога. Вещь довольно ценная, к тому же, вроде как, игрушка для маленького. Ну и от сглаза по поверьям защищает. Михальский явно растроган, а я продолжаю:
– Ну, а что, чарку царю нальют, чтобы ножки обмыть?
Через минуту мы уже сидим за богато накрытым столом, и хозяин сам разливает пенистый мед по кубкам, после чего дружно стукнув ими, выпиваем за Михальского младшего.
– Не откажи государь, - начинает Корнилий, в еще одной чести...
– Дитя крестить?
– усмехаюсь понятливо, - это уж само собой, друг ситный. Только не затягивай с этим делом.
– Служба есть?
– подбирается на глазах мой бывший телохранитель.
– Ага, королевич в Литве войско собирает... да ты сиди, куда подхватился-то? Сегодня гуляем.
– Как прикажешь.
– Вот так и прикажу. Делу время - потехе час. Как назвать первенца думаешь?
– Андже...
– начинает литвин и тут же поправляется, - Андреем.
– Хорошее имя. Только еще куму мне хорошую подбери.
– Постараюсь, - скупо улыбается Корнилий.
В этот момент в горницу вбегает девочка-подросток. Вообще это не положено, но нравы у Михальского в доме почти польские, да и вошедшая никто иная как приемная дочь Пушкарева - Марья. Как видно она с матерью и сестрой навещали соседку, а теперь юная егоза влетела к нам. Характер у девчонки бойкий от природы, а благодаря моему покровительству она вообще никого не боится.
– Здравствуй государь, - певуче произносит, она лукаво улыбаясь.
– А поцеловать?
– наклоняю голову я, и Марьюшка с визгом бросается мне на шею.
Ей уже двенадцать лет и она обещает со временем стать настоящей красавицей, как и ее настоящая мать. Тайну происхождения стрелецкой дочери никто не знает, кроме ее приемной матери, меня и верного Корнилия, поэтому мое покровительство многих изумляет. Впрочем, поводов для изумления я и без того даю своим подданным достаточно, так что одним больше - одним меньше.
– Как поживаешь?
– Благодарствую, царь-батюшка, все благополучно.
– Пытается она быть степенной, но тут же сбрасывает с себя чинность и непосредственно заявляет: - а мы маленького видели!
– Кто это мы?
– Я, Глаша и матушка.
– Вон как, а я вот Глафиру с мамой твоей давно не видал. Здоровы ли?
– Здоровы, что им сделается, - беспечно смеётся Машка, не обращая внимания на строгий взгляд отчима.
Авдотье брак с Пушкаревым и вправду пошел на пользу. За прошедшие шесть лет она раздобрела и родила стрелецкому полуголове еще двух дочерей и долгожданного сына. Так что неудивительно, что ее позвали к роженице. О родах и детях она знает все. А вот, кстати, и они.
– Ой, Марья, - всплескивает руками мать, видя, что она устроилась подле меня, - Здравствуй на многие лета, царь-батюшка, спасибо тебе, что не гневаешься на нашу дурочку!
– И вовсе я не дурочка!
– вспыхивает дочь, - я и грамоту лучше Глаши знаю, и счет!
– Не гневи бога Авдотья, - защищаю я свою любимицу, - дочери у тебя и умницы и красавицы. Старшая смотрю совсем невеста?
– Спасибо на добром слове, государь, - кланяется стрельчиха, - твоя правда, совсем взрослая Глафира стала, пора и замуж.
Чертыхаюсь про себя, опять ляпнул не подумав. По нынешним понятиям пятнадцатилетняя Глаша вполне себе невеста. Еще воспримут мои слова, как руководство к действию и выдадут девчонку, а ей бы еще в куклы играть.
– Правда, не сватают покуда, - скорбно вздыхает мать, - видать так и останется старой девой.
Тихая и застенчивая в отличие от Машки Глафира стоит рядом с матерью, опустив очи долу и только краснеет, слушая нас с Авдотьей.
– Ну, это ты зря, такая не засидится, - оглядываю я засмущавшуюся девицу, - так что не стоит торопиться. Найдем ей еще жениха, молодого да пригожего.
– А мне?
– восклицает Марьюшка, вызвав всеобщий смех.
– И тебе, куда же деваться, - смеюсь я вместе со всеми, - хочешь боярина, хочешь князя.
– Принца хочу, - не задумываясь, заявляет юная оторва, еще добавив веселья присутствующим.
– Да на что он тебе нужен? Я и сам когда-то был принцем, так что могу тебе сказать, что женихи из принцев неважные. Вечно где-то пропадают, воюют, по морю плавают, а принцессы сидят дома ждут их и плачут.
– Вот еще, дома сидеть да плакать! Я с ним путешествовать буду, чтобы он в чужих краях от рук не отбился!
– Да уж, я вижу, что кому-то кислица снится, может быть даже и принцу. Ладно, Марьюшка, подрастай пока, а там посмотрим.
Тем временем Корнилий снова наполнил кубки, и дождавшись когда все присутствующие выпьют за здоровье его наследника тихонько спросил:
– Мне сопровождать вас?
– Куда это?
– Разве ваше величество не посетит сегодня Кукуй?
– Сам доберусь.
– Это может быть опасно.
– А кто мне хвастался, что всех татей переловил?
– Государь, я вовсе не разбойников опасаюсь. Среди ваших бояр достаточно людей способных на любую подлость. Вспомните Салтыковых.
– Да, были люди, не то что нынешние.
– Прошу прощения, что вы сказали?
– Помельчал, говорю, народ, ладно прикажи седлать коней.
Кукуй или Немецкая слобода успел изрядно разрастись за время моего царствования. По сути это город в городе, маленький осколок протестантской Европы в центре православной столицы. В нем есть своя ратуша, лютеранская кирха и даже школа в которую ходят дети местных немцев. От остальной Москвы он огорожен высоким тыном, а на воротах стоят часовые из Мекленбургского полка. Собственно и сам полк располагается тут же. Многие мои драгуны обзавелись семьями и живут в своих домах. Другие, отслужив, вернулись домой и их рассказы о необычайных приключениях в заснеженной России и моей щедрости к своим солдатам, послужили тому, что поток желающих стать под знамена герцога-странника не иссякает. Вот и сегодня в карауле стоит новичок, с опаской взирающий на сопровождающую меня кавалькаду, но его более опытный товарищ привычно салютует мне ружьем и приказывает тому поднять перекрывающий путь шлагбаум.