Царь-рыба
Шрифт:
— В войну подбили подводную лодку, — опустив на колени упочинку, не открывая глаз, заговорила Эля бесцветным, тихим голосом, — лодка упала на морское дно. Команда медленно, мучительно погибала от недостатка воздуха, командир подлодки до последнего вдоха вел дневник. Когда лодку подняли и жена прочла дневник мужа, командира подлодки, она всю жизнь посвятила тому, чтобы изобрести элемент, вырабатывающий кислород, — и, чуть изменив интонацию, добавила: — Вот они какие бывают, жены! А вообще-то люди ведут дневники, когда побеседовать не с кем, замкнутые чаще люди, ну и те, которые знают или думают, что их жизнь и мысли представляют большую ценность…
— А-а! Понятно. Дальше тут стихи. Пропустить?
— Нет, читай! Все читай, времени у нас навалом, — Эля наклонилась к рукавице, на которую лепила латку, рукавицы не носились — горели, Аким таскал трещобник на дрова.
— «Большинство стихов записано в студенческие годы и в поле, — прочел Аким. — Они сочинены людьми, которые могли стать поэтами, но вообразили себя поэтами раньше, чем ими стали, пропили свой талант, истаскали по кабакам, вытрепали в хмельном застолье…» — Аким прокашлялся и перешел к стихам:
Что же есть одиночество? Что же это за зверь? Одиночка — и хочется На волю, за дверь? Ну а может быть. просто – Твой отчаянный крик С нелюдимого острова На материк? Что же есть одиночество? Что не понят другим, И стихи, и пророчества — Беспредметны, как дым? И что все твои замыслы, Все, чем жизнь дорога, — Непролазные заросли И мрачны, как тайга? Что же есть одиночество? — Не понять мне вовек. Может, миг, когда корчится В петле человек?..x x x
Пустыня от зноя томится, На дюнах молчанье лежит, И дремлет с детенышем львица, Качая в глазах миражи. Под пальмою звери уснули, Предательски хрустнул песок, И львице горячая пуля Ударила в рыжий висок. Еще не набравшись силенок. От крови разъярен и ал, Вскочил перепуганный львенок И тут же от боли упал. Он вырос, враждуя со счастьем, Крещенный смертельным огнем, И знает, как, злая от страсти, Тоскует подруга о нем. Тяжелые веки прищурив И вспомнив ту рану в боку. Он видит песчаные бури, Сыпучих барханов тоску… Усталый, но гордый доныне, В неволе людской поумнев, Он рвется на голос пустыни, Седой и бунтующий лев.x x x
Едва прошла блистательная ночь, Скабрезная и скаредная шлюха, Уж новая — холодная, как нож, В моем веселом доме бродит глухо. О, эта ночь! Простор, упавший навзничь. Хрипит и содрогается от ветра. И час, что не назначен и не назван, – Стучится в окна, черепа и двери. Но, не дождавшись ясного рассвета, Хранят наш мир уснувшие отцы. …В такую ночь стреляются поэты И потирают руки подлецы.— У-уф! Ё-ка-лэ-мэ-нэ! — расслабился Аким. — Нисе не понимаю. Может, хватит?
— Что? А, хватит, хватит! Там еще есть стихи?
— Навалом! — Аким не заметил, когда начал пользоваться любимым словечком Эли.
— Завтра почитаем, ладно?
— Конесно! Куда нам торопиться! Пос-сита-аем! Завтра я тебе не это горе, — щелкнул по тетради ногтем Аким, — завтра я те стих дак стих выволоку!..
— Уж не сам ли?
— Не-э! С ума-то еще вовсе не спятил! Дружок один на прииска старателем подался, а там ни кина, ни охоты, со скуки и строчил стишки да мне в письмах присылал. Больно уж мне один стих поглянулся. Я найду то письмо…
— А сам? Ничего тут такого?.. — повертела Эля возле головы растопыренными пальцами.
Аким уклончиво хмыкнул и забренчал о печку поленом, подживляя огонь. По избушке живее запрыгали, высветляя ее до углов, огненные блики. Аким стоял на корточках, смотрел на огонь. Эля тоже не шевелилась, молчала.
Ощущение первобытного покоя, того устойчивого уюта, сладость которого понимают во всей полноте лишь бездомовые скитальцы и люди, много работающие на холоде, объяло зимовье и его обитателей. Полушубок, кинутый на плечи Эле, начал сползать, она его подхватила и без сожаления, почти безразлично сказала скорее себе, чем Акиму:
— Напутала я что-то в жизни, наплела… — еще помолчала и усмешливо вздохнула: — Сочли бы при царе Горохе — бога прогневила. И верно, — она еще раз, но уже коротко, как бы поставив точку, вздохнула: — Бога — не бога, но кого-то прогневила…
Побаиваясь, как бы от расстройства Эля не скисла совсем, не стало бы ей хуже, Аким снова перевел беседу в русло поэзии, мол, вот, когда бродит один по тайге, особо весной или осенью, с ним что-то происходит, вроде как он сам с собой или еще с кем-то беседу ведет, и складно-складно так получается.
— Блажь! — заключил Аким.
— Может быть, и блажь, — согласилась Эля, — но с этой-то блажи все и началось лучшее в человеке. Из нее, из блажи-то, и получились песни, стихи, поэмы, то, чем можно и нужно гордиться… — Не подбирала наплывшие на лицо отросшие волосы, а убирала она их как-то ловко, красиво, сделав рогулькой руку, отодвигала легкий их навес в сторону и плавным движением головы сгоняла ворох на спину. Белые, как приклеенные, волосы изредились, оплыли вниз, совсем уж на кончиках остались; темная волна живых волос все напористей сжимала их, прореживала.
Было тихо, так тихо, что слышна не только скатившаяся с крыши избушки льдинка, подтаявшая от трубы, но и реденько падающие капельки, звук которых действовал усыпляюще, и когда печка притухла и капельки смолкли, они, ни слова не сказав друг другу, легли каждый на свое место. Аким поворошил под собой лапник и почувствовал закисшую в нем сырость. «Надо сменить», — мимоходом подумал он и прислушался: Эля не спала. Растревожилась, видать, и еще раз выругался про себя: «Па-ад-ла-а! Фраер из университета!» — и хотел сказать Эле: ничего, мол, не убивайся, скоро я завалю тебя на салазки и оттартаю к людям, а там на вертолет, на самолет — и будьте здоровы! Привет Столице!..