Чтение онлайн

Вхожу в лавку. В салоне ни одного покупателя, кроме меня. Магазин как магазин – стандартные сувениры и аляповатые хипповые «фенечки» на витрине; полки, уставленные разноцветными томиками книг современных авторов. Как принято на Западе, в основном в мягких обложках – нечего дом захламлять, прочитай и выброси. А где же антикварные книги? Где дух Шекспира? И где, кстати, Женя?

– Месью, – говорю пожилому продавцу на чистейшем английском, – вы не видели здесь девушку? Такую… э… в длинной юбке и шапке на голове?

Показываю на голову, чтоб понятнее было. Вдруг не поймет, чурка нерусский?

– А, Женья! – восклицает продавец. – Мадемуазель Женья?

– Йес, Женя.

– Она там, там, – он говорит на английском, но с таким акцентом, что понимаю его с трудом. – Там, дальше, – он машет опущенными пальцами в типично французском жесте. – Туда, и право, и верх! Там, где все!

– Гран мерси! – прикладываю руку к сердцу и кланяюсь. Месью улыбается в ответ во весь рот, вместо половины передних зубов – черные дыры. Звериный оскал капитализма? Или старый хиппарь экономит на зубной страховке? Седые волосы до плеч, короткая бороденка, наряд как у индейца из племени сиу. Скорее всего, экономит. Зубы не обладают для него духовной ценностью, не способствуют утолщению кундалини. Что ж, каждому свое.

Иду «туда и право». Кто такие «все», кстати? Пустят ли меня ко «всем»? Или, не воспользовавшись возможностью вовремя придти вместе с Женей, я буду распознан как чужой и вежливо спущен с лестницы?

Появляются люди, и вместе с ними изменяется интерьер. Исчезает равнодушный лоск современности, обстановка становится почти домашней… пожалуй, живи я во Франции, а не в России, воспринял бы ее совсем как домашнюю. В таком доме мог бы жить какой-то местный интеллигентный старикан, помешанный на книгах, и, само собой, с левой резьбой. В западной Европе, замечу, большая часть старой интеллигенции – леваки, чуть ли не марксисты. Не хлебнули они в свое время прелестей недоразвитого социализма, в отличие от нас. Надо мной нависает низкий потолок, оклеенный пожелтевшей бумагой, частично оторвавшейся и свисающей вниз лохмотьями. Тусклые конические лампочки без абажуров. Стены представляют собой простенькие, без стекол, стеллажи, сплошь уставленные книгами. Книги идут до самого потолка. Они, по сути дела, не антикварные, просто устаревшие – по оформлению видно, что большая часть их издана в шестидесятые-восьмидесятые годы. Все названия на французском языке – мне недоступны. Ладно, ладно… Вверх уходит лестница, исполненная в стиле, обычном для жилых домов Европы – настолько крутая, что перила идут почти вертикально, а ступеньки не шире пятнадцати сантиметров. Когда пробираешься по такому сооружению, то прикладываешь немалые физические усилия, что само по себе полезно для тренировки сердечно-сосудистой системы.

Через три секунды я уже на втором этаже – взлетел ловко, даже не держась за перила. Передо мной небольшой залец со столом, за которым расположены две невзрачных девицы в очках – сидят и читают, водят пальчиками по строчкам, беззвучно шевелят губами. Читают, похоже, не на родном своем языке, производят усилия ума. Вижу в стене коридора нишу – низкую, ровно в сидячий рост человека, крышей для нее служат полки, уставленные толстенными фолиантами. Страшно подумать, что будет, если они рухнут, потому что ниша представляет собою крохотный рабочий кабинет – здесь есть полочка, на которой стоит допотопная печатная машинка, и колченогий стул со вмятой красной подушкой, и настольная лампа, довольно ярко освещающая клетушку. Повинуясь внезапному порыву, сгибаюсь в три погибели и втискиваю в игрушечный кабинетец свое тело, сдавшее вдруг непомерно долговязым. Из машинки торчит лист, я бью пальцами по клавишам с латинскими буквами, а потом бросаю взгляд на сам лист…

Ниже бессмысленного набора букв, только что настуканного мною, написано:

«Darling Dima! I am waiting for you in the forth room. Don’t be silly.

Love, Eugenia.» [34]

От неожиданности я резко выпрямляюсь и бью темечком в полку-потолок. Зажмуриваюсь в ожидании, что центнеры осыпавшихся томов немедленно погребут меня под собой… Кажется, обошлось.

Выбираюсь на четвереньках. Два молодых красивых араба в клетчатых рубахах навыпуск следят за моими телодвижениями, улыбаясь настолько белозубо, словно сошли со стоматологической рекламы. «И разбивается на части, вооруженный до зубов, внезапно выпрыгнув из пасти рекламы пасты для зубов» [35] . Один из них протягивает руку и помогает мне подняться. Говорит при этом что-то по-французски. «Мерси! – говорю я. – Мерси боку! Шерше ля фам! Се ля ви! Оревуар!»

Квадратный вход ведет дальше, над ним на белой бумаге написано большими черными буквами: «Benotinhospitabletostrangerslesttheybeangelsindisguise». Будь я знатоком Шекспира, непременно воскликнул бы: «А, так это же наш старина Вильям, фраза из его пиесы „Перикл, князь тирский“! Но я не знаток Шекспира, поэтому ничего не восклицаю, а с трудом перевожу: „Не будь негостеприимным к незнакомцам, дабы им не быть ангелами в маскировке“. Бред какой-то… Иду дальше, в этот самый проход. Там должна быть четвертая комната. Всего лишь четвертая, а не, к примеру, четыреста сорок восьмая. Там ждет меня Евгения – мастерица загадок.

Иду влево, в глаза бросается плакатик: «Русский район». Прямо так и написано. Стоят книги – наши, советские. Глянцевый Лермонтов, строго-дерматиновый Пушкин, потрепанный Василий Белов. И, конечно, Ленин – почему-то на английском. Много тут чего есть, нет только Жени. Пробираюсь еще через два зала и наконец-то нахожу ее. Она сидит на низком диванчике, покрытом цветастым лоскутным одеялом, и читает толстенный том. Рядом сидит светло-коричневый парень в бородке и тюрбанчике и нашептывает Женьке что-то на ухо. Что, подлизы и в Индии появились? Или это местный, парижский сикх?

Для меня есть место на диване. Я приземляюсь.

– Ты ждала меня, милая? – спрашиваю.

– Привет, – Женя целует меня в щеку.

– Привьет, Дьима, мьеня зовут Ратур, – здоровается индус, протягивая руку. Я вяло отвечаю на пожатие, не интересуюсь, почему он умеет говорить по-русски и откуда знает мое имя. Ну, знает, и бог с ним.

Женя, оказывается, изучает подшивку журналов «National geographic» двадцатилетней давности. Смотрю на часы – еще минут тридцать здесь торчать, не меньше. И ничего тут нет экстраординарного – ни тайного сборища подлиз, ни шпионской сходки, просто библиотека. Поэтому я нахожу книгу на индийском языке и начинаю ее листать. Судя по пикантным картинкам – «Кама-сутра». Довольно занятная акробатика.

– Дьима, ти знаешь индийски? – спрашивает Ратур.

– Ни уха ни рыла.

– Извини, я не поняль.

– Не знаю я индийского. Это «Кама-сутра», да?

– Нет, это «Самара Хасиа Биака», учьебник секса. Ты любишь секс, Дьима?

– Я фанат секса, профессионал высшего разряда. – Женя реагирует на мои слова, бросает взгляд, почему-то скептический, и снова утыкается в журнал. – Вот эта поза как называется? – я показываю пальцем на картинку. – «Золотой пестик, смазанный вазелином, входит в нефритовую вазу снизу»? Примерно так?

– Перестань, Дим! – говорит Женя. Люди в зале оглядываются на нас, но мне плевать. Я хочу еды и секса – немедленно, и побольше. И пива хочу. Я грубое животное мужеского пола. Самец.

– Нет, это «кейра» и «нарвасадата» вместе, «полет орла», – терпеливо объясняет Ратур. – Очень сложный позишен. Такое могут делять только йога. Если ты хочешь так делять с твой дьевушка, вам надо соблюдать нияму, acaну, пpaнaяму, пpaтьяxapу и дxapaну.

– Да уж…

На картинке голый юноша стоит, широко расставив ноги, и не менее голая девица пышных восточных форм делает стойку на руках. Про остальные подробности позиции деликатно умолчу. Хоть я профессионал секса (и нечего смотреть на меня так скептически!), кажется мне, что подобная гимнастика вряд ли может доставить удовольствие. Впрочем, индусам виднее.