Ц-5
Шрифт:
— Н-нет еще… — выдавил гость, и тут же поспешно добавил: — Но я согласен!
— Вот и отлично.
Проводив до дверей все еще ошеломленного генерального конструктора, генеральный секретарь выглянул в приемную. Устинов, как примерный ученик, сидел на стульчике, сложив руки на коленях.
— Заходи, — сказал Брежнев тоном киношного Верещагина.
Секретарь ЦК, «гражданский генерал» Устинов поспешно встал и перешагнул порог.
— Ну, что, Дмитрий Федорыч? — не присаживаясь, Брежнев зашагал по кабинету, выглядывая то в одно окно, то в другое. — Догадываешься, зачем зван?
— Надеюсь, что верно догадался, — глухо пробасил Устинов.
— Министр обороны умер, — усмехнулся генсек. — Да здравствует министр обороны! Мы решили, что этот воз как раз по тебе. Но учти, Дмитрий Федорыч, клепать тысячи танков больше не дадим. Хватит стоять на страже, залезая в карман трудящихся. Не числом надо побеждать, а умением! — покосившись на Устинова, он насмешливо фыркнул: — Отставить страхи! Не пропадет твоя оборонка твоя не пропадет, не бойся. Расходы на НИОКР мы даже увеличим. Авиацию надо подтягивать! Океанские корабли строить — крейсера тяжелые, авианосцы с вертолетоносцами… Чтоб было, на чем с визитом вежливости явиться, хе-хе… А вот армию сократим наполовину, как минимум… И не гляди так страдальчески, Дмитрий Федорыч!
— Да я… Ох! — новый министр обороны покачал головой. — Помню просто, как Никита полки расформировывал… Сколько мы тогда офицеров потеряли! Боевых офицеров!
— А вот ты и подумай, как нам сберечь кадры! — весомо сказал Брежнев. — Чтобы в армии служили не толстопузики штабные, а настоящие бойцы. Жильем обеспечь офицерство, детскими садиками и школами. А как же! Хватит защитникам Родины кочевать по гарнизонам! Пусть у лейтенантов с полковниками голова болит не о дровах на зиму, и не о лекарстве для дочки, а только о повышении боевой и политической. — Он усмехнулся, глядя на Устинова. — Понимаю я все, что ты хочешь сказать. Боишься новой войны? И я боюсь! Просто в наших потугах защитить завоевания Октября надо и меру знать. Иначе от этих завоеваний мало что останется. Снесут! И не извне, а изнутри…
— Вы о «Ностромо», Леонид Ильич? — пророкотал Устинов.
— О нем, родимом, — усмехнулся генсек, закладывая руки за спину. — Признаться, я сперва даже не поверил во всю эту фантастику. А он нас просто завалил фактами — кричащими, дичайшими, ужасающими! И вот, месяц за месяцем, день за днем мы убеждались, что «Ностромо» не солгал нам даже в мелочах. Ведь так?
— Так, — согласился министр обороны. — Стало быть, курс на деконфликтацию с Западом?
— Да, — твердо заявил Брежнев. — Пусть не боятся нас, но уважают. А цель в том, чтобы в капстранах нам завидовать начали! Нашему уровню жизни, нашей стабильности и благополучию. А иначе… Иначе победа будет не за нами. — Он задумчиво потер щеку, и сказал: — Только ты… ты вот что, Дмитрий Федорыч. Пускай вероятный противник не думает, будто мы сдаем позиции. Укрепись в Сомали, во Вьетнаме, на Кубе, в Сирии. Чтобы у нас там крепкие, надежные базы были! И спуску империалистам не давай. Ударят нас по левой щеке — сверни им челюсть или отбей печенку! Понял?
— Понял! — заулыбался министр обороны.
— Ну, раз понял… Не забыл еще, как Никитка говаривал, вождю подражая? Наши цели определены, задачи поставлены. За работу, товарищ Устинов!
Москва, Курский вокзал.
Тот же день, ближе к обеду
Поезд со стихавшим воем вынырнул на свет, и мимо окон замельтешили толстые канеллюрованные колонны.
— Станция «Курская», — разнесся гулкий женский голос.
— Выходим? — Настя таращила глаза в манере провинциалочки.
— Угу…
Я шагнул на перрон, и сестричка тут же взяла меня за руку, словно по детской привычке — старший братик не даст потеряться…
— Что, не хочется уезжать?
Настенька подумала.
— Да как-то… — затянула она. — Непонятно как-то. И жалко уезжать, и уже по дому соскучилась немножечко… А теперь у нас еще один дом! Старый забудется постепенно, туда вселятся другие люди, он станет чужим… И я его тоже буду жалеть.
Я легонько сжал девичьи пальцы, транслируя понимание.
Толпа вынесла нас на «уровень моря», и я победно улыбнулся — впереди не маячила коробчатая, несуразная громада «Атриума», этого монумента в честь капиталистической революции.
Там, в недалеком будущем, торгашеский центр застил знакомую волнистую крышу Курского, затмевая сам вокзал, как бы убирая его на задворки, а площадь ужимая до тесного проезда. В этом сквозило нечто нагловато-купеческое, нахрапистое, возвращающее ко временам Кабанихи и деревенских хитрованов-кулаков.
А ныне Курский представал во всей своей красе, и это как-то успокаивало, давало слабину натянутым нервам.
У вокзала кучковалось целое стадо оливково-желтых такси, сплошь «Волги» с шашечками. Особняком стояли два красных угловатых «Икаруса». Народу хватало, но, пробившись сквозь толпы встречающих и провожающих, я с радостью убедился, что очередь к кассам невелика — опыт прежних лет уверенно занял руководящее место.
«Могу даже инструкцию написать для попаданцев: как спрашивать крайнего, как проходить без очереди (самый простой вариант: «Мне только спросить!»), как ориентироваться, запоминая стоящих впереди и занявших за тобой…»
Выстояв минут десять, я протянул кассирше двадцать пять рублей — красные десятки и синюю пятерку.
— Два до Харькова, пожалуйста.
Кассирша — седая толстая бабуся — живенько все оформила, продвинув мне сиреневые билеты да рубль сдачи.
— Поезд отправляется ровно в девять вечера.
— Спасибо.
Все, теперь я спокоен: билеты в одном кармане, деньги в другом — и целый день впереди, чтобы прикупить в столице того, чего не найдешь в глубинке.
— Это мы только вечером? — тараторила Настя. — А мама успеет проводить?
— Успеет…
— А копун?
— Почему не копуша? — улыбнулся я, пальцами гладя висок — голова побаливала. К перемене погоды, наверное.
— Это мама у нас копуша, а папа — копун!
От Настиного щебета меня отвлекла сценка из вокзальной жизни. Вальяжный мужчина неожиданно вскочил с дивана и тревожно оглядел зал ожидания.
— Товарищи! — воскликнул он. — Чьи это вещи? Товарищи, кто забыл чемодан?
— Ой, мой это, мой! — подхватилась девушка в простенькой синтетической шубке. — Ой, спасибо!