Бюст

Не сказать, чтобы она была бодрой старушкой, не сказать, чтобы руиной. Престарелая женщина, каких нынче снова называют достаточными. Плоть уже отступила везде и во всем, кожа обсыпана гречихой, на голове паричок. Но паричок дорогой, ванильный костюм с матовочерными вставочками — дорогой и модный, пошитый на заказ у кого стоило, а за такие туфли девочки в его газете работали месяц. У этой бабушки были состоявшиеся в новой жизни потомки. Один из них, внук, сидел рядом с ней: бритая, отливающая синевой голова, песочный замшевый пиджачок для путешествий, отталкивающий взгляд механических глаз, похожих на протезы.

Ей шел восемьдесят второй год, она проживала в Москве, но родилась в Харбине и впервые навещала свою географическую родину. Или как это сказать?

Ее звали Ангелина Сергеевна, внук Ванечка сделал ей долгожданный подарок. У него дела в Харбине, он наконец откликнулся на ее просьбы и взял с собой, и «мой доктор был не против, сам напрашивался в провожатые, но Ванечка не согласился, он еще не настолько богат».

Ванечка раздраженно повел бровями и уткнулся в китайскую газету. Он ее читал!

Самолет летит в Харбин.

— Я прожила там тридцать лет подряд, от появления на свет. И замуж вышла там, и Сережу родила там.

— А вы не знали такого: Петр, Петя Сосницын, он был старше вас года на три-четыре? Мой родственник.

— Ну, память моя нетвердая. Кажется не в маразме, помню все, но вспоминаю невпопад. Вот вы сказали «Сосницын Петя» — не знаю сейчас, не вижу. Город был большой. Память молчит. А через час, может быть, предстанет этот Петя со всеми пуговочками. Еще и окажется, что я в него влюблена была…

Она засмеялась и хлопнула себя по коленочке.

— Он был красивый, высокий, из железнодорожников, и сам железнодорожник.

— Милый мой, вы бы еще сказали — из колхозников! Там все были железнодорожники, и отцы, и дети. И красивых хватало, молодых людей с достоинством, с осанкой…

— Вас послушать, так в Харбине…

— У Ванечки, у брата, — не слушая, продолжала Ангелина Сергеевна, — была, конечно, своя компания, большая. Они были все из одной гимназии, «Достоевки»… да, отличные мальчики, юные джентльмены. У них были, например, прозвища. Ванечку звали «Чика», это что-то из истории: Зарубин-Чика… Но они были чудовищно старше, мы, мелюзга, с ними не общались, вернее, они с нами. Они нас не замечали… Но вот я сейчас задремлю, если позволите, и, может быть, вспомню. Надо мне подремать: я уже волнуюсь, словно бы слышу те колокола на рассвете…

Игорь поклонился ей и пошел на свое место. Разговор развлек и как-то озадачил его. Он так и не открыл заготовленную книгу про старый Харбин и неотрывно смотрел в иллюминатор на нескончаемые облачные волокна. Хлопок небесный.

Когда самолет приземлился в накрытом желтым смогом Харбине, Игорь с надеждой приостановился около старушки. Она кивнула ему и сокрушенно сказала: — Не вспомнила!

— Не беда, — ответил не слишком разочарованный Игорь, плывя к выходу, и услышал еще, что она говорит внуку: — Ванечка, я боюсь вставать, боюсь выходить. Я очень переживаю, как бы мне не помереть тут от переживаний…

В центре города действительно стояли основательные каменные, в три-четыре этажа, дома, узнаваемые по русским фотографиям столетней давности. Но было понятно, что этот огромный и занудный город их едва терпит. Дома тонули в паутине иероглифов, задыхались в едком, аммиачном воздухе, съеживались, обжатые густыми потоками людей и автомобилей. Со всех сторон на них наступали, над ними нависали вульгарные громады хайтеков — новостроек среднего по размерам китайского города населением в шесть миллионов человек.

Прошлое здесь никого не интересовало. Таксист, китаец в непонятно-оранжевых очках, настойчиво твердил: это было давно, и ничего не осталось. Город другой, мы его построили заново — это отличный китайский город!

Переводчица-китаянка неискренне извинялась, говорила о страшных ошибках культурной революции и сегодняшней могучей поступи прогресса, не терпящего оглядок. Сосницын вспомнил про старушку Ангелину Сергеевну: какое разочарование ей предстоит! Того кладбища, где лежали ее родители, нет и в помине, как нет того храма, где она молилась, и того домика, где она жила.

И те клочки земли, где все это находилось, неустановимы даже приблизительно.

На каком-то перекрестке Сосницын увидел улыбчивый бюст китайского героя, увенчанный стандартной кепкой. Благодаря этой улыбке и шлемоподобной кепке все китайские герои почему-то напоминали летчиков, хотя Сосницын был уверен, что летчики среди них попадались крайне редко.

Он остановил такси и подошел к бюсту. На постаменте топорщились иероглифы. Бюст гипсовый, облитый бронзовой краской. Под подбородком героя краснело несколько свежих пионов. Постамент был невысок, герой приближен к народу, но никаких царапин, трещин, начертаний памятник не содержал, будто его воздвигли сегодня.

Вот народ, подумал Сосницын. Мимо него и бюста несло толпу, струей плотностью в тысячу человек поминутно. И не чешутся же у них руки. А ведь ночью здесь шляются развязные городские мальчишки. Или не шляются?

— Вам известен товарищ Лю? — с удивлением спросила подошедшая переводчица.

— Да, известен, — смело соврал Сосницын, — я очень уважаю храброго товарища Лю.

— Это приятно слышать, — сказала переводчица. Она обрадовалась?

Сосницын посмотрел на нее с известным интересом. Ему было жалко, что приятная, стройная китаянка довольна такой малостью, но равнодушна к нему, видному мужчине, уже готовому откликнуться на любой ее намек.

Она же, садясь в такси, сообщила водителю, не иначе, что русский гость знает про товарища Лю — она повторила это имя трижды, и водитель, вежливо приподняв свои чудовищные очки, наклонил нос и сказал по-русски: — Хорошо!

На самом деле Игоря разыграли, подсунули расписную ширму. Переводчица и водитель были двоюродные, полвека назад товарищ Лю уполовинил, расстрелял в деревне под Хуланем их родню, мнимых пособников гоминьдановцев, поэтому никакого почтения к герою у них не было.

Переводчица сказала водителю: