Бурелом
Шрифт:
Бунчужный с собачьей преданностью следил за каждым движением пана сотника. Тот молча вынул вторую бутылку, подвинул Кургузову стакан:
— Пей.
— Премного благодарен, пан сотник. — Кургузов с опаской выпил.
— Налить еще?
— Не смею отказаться.
Лушня усмехнулся:
— Попробуй откажись. Я тебя так взгрею, что всем чертям будет тошно.
— Так точно, — с готовностью ответил Кургузов и подвинул к себе стакан.
— Ты скажи, кто я? — тяжелый взгляд Лушни остановился на бунчужном.
— Вы есть храбрый командир, пан сотник куреня имени Шевченко.
— Ладно, — мотнул головой Лушня. — Скажи, за что ты борешься?
— За самостийну Украину, трудовые рады, универсалы о земле и воле, — отрапортовал Кургузов.
— Нет, мы с тобой оба ландскнехты.
Услышав незнакомые слова, Кургузов захлопал главами и, не зная, что отвечать, выпалил:
— Так точно! — Поразмыслив немного, гаркнул: — Никак нет! — и с надеждой посмотрел на Лушню: угодил или не угодил ответом?
— Ну и хитрый же ты, Кургузов, хитрее теленка. — И, помолчав, спросил: — А Святенко кто?
— Пан атаман куреня, — отчеканил бунчужный.
— Правильно! Такой же наймит, как и мы с тобой. — И, отвернувшись от собеседника, пробормотал: — Гетман Мазепа перевернулся бы в гробу от зависти к нашему пану атаману. Кургузов! — Осоловевшие глаза Лушни вновь остановились на бунчужном. Пошатываясь, он поднялся на ноги и шагнул к своему собутыльнику.
— Слушаю, пан сотник. — Кургузов попытался подняться с сиденья, но тяжелая рука Лушни вновь придавила его к стулу. — Сиди. — Сотник оперся обоими кулаками о стол. — Ты бунчужный?
— Так точно.
— Нет, ты халява. Почему теряется оружие на центральном складе?
— Не могу знать.
— А кто будет знать, я, что ли? — распаляясь, заорал пан сотник. — Надо шевелить мозгами, — постучал он пальцем по лбу Кургузова. — Ни к черту не годится твоя агентура. А впрочем, черт побери. Что нужно сделать? — пан сотник уставил взгляд на пустую бутылку.
— Сбегать в лавку и купить.
— Наконец-то догадался! Сходи.
Оставшись один, Лушня подпер щеку кулаком и задумался. Заметив бунчужного в дверях, он спросил:
— Принес?
— Так точно, — ставя на стол новую бутылку, ответил
Кургузов.
— Пан сотник, — показавшийся в Дверях следом за бунчужным дневальный козырнул: — Вам бумага из штаба куреня. — И подал Лушне пакет.
— Убери бутылку в шкаф и можешь идти, — сказал сердито пан сотник дневальному и открыл пакет.
«Командиру 2-й сотни поручику Лушне.
Обращаю ваше внимание на плохую постановку караульной службы козаками вашей сотни на постах: центральном складе оружия и боеприпасов, где отмечены случаи хищения со стороны неизвестных лиц; в гараже бронемашин штаба армии, где зафиксирована порча моторов. Начальник гарнизона предупредил, что в случае халатного отношения к служебным обязанностям ваших часовых, он будет вынужден довести до сведения командующего Западным фронтом об освобождении куреня от несения караульной службы на важных в военном отношении объектах и его переводе на охрану второстепенных постов. Примите надлежащие меры.
По мере чтения хмель из головы Лушни улетучивался.
— Доигрались в демократию! Посты не стали доверять. — И, рассвирепев, он завертел зажатой в кулак бумажкой под носом бунчужного. — На-ко понюхай, чем пахнет, тараканья душа. Дровяной склад скоро пошлют охранять. Взять бы плеть да перепороть всех вас. Распустил козаков. Кто стоял на охране оружейного склада последние дни?
— Рядовые Афанасий Курочка, Назарчук и Феодосий Романенко.
— Вызвать!
Зная крутой нрав пана сотника, бунчужный быстро сбегал за козаками. Лушня сидел у стола и на приветствие козаков не ответил. Лицо сотника все еще было багрово от гнева.
— Сонные тетери! — Заплывшие жиром глаза Лушни зло уставились на козаков. — У вас под носом выносят из склада оружие, а вы, как слепые, ничего не видите. Вы осрамили курень, — входя в раж, повысил голос Лушня, — вам не козаками быть, а поводырями у бандуристов. Что молчите? Забор вокруг склада плохой, а глаза у вас где? Твоя фамилия — Курочка? — переходя на язвительный тон, спросил Прохора Лушня.
— Так точно.
— Понятно. — Пан сотник повернулся к бунчужному. — Так как курочки ночью видят плохо, сидят больше на насесте, посадите его дня на три на гауптвахту.
— Слушаюсь, — с готовностью ответил Кургузов.
— А чтоб курочка не скучала, пускай и эти два петушка посидят с ней. Кру-гом! — резко скомандовал Лушня. — Шагом марш! На глаза мне больше не попадайтесь, бисовы дети, а то не так еще взгрею, — бросил им вслед.
Шагая на гауптвахту, Прохор думал: «Не иначе кто-нибудь из городских донес насчет пропажи». В курене конспирация была на высоте, Черепанов не допускал и мысли, что кто-то из его «пятерки» мог донести в контрразведку. Обычно во время своего дежурства Прохор заранее предупреждал подпольщиков через Васанова. Темной ночью они появлялись с условным паролем и, погрузив оружие, часть боеприпасов на стоявшую невдалеке телегу, закрывали добычу соломой, и исчезали. Правда, Прохору не нравился один из них — молодой парень залихватского вида, одетый всегда щеголевато, в модной венгерке, в серой папахе набекрень. Несколько раз он пытался узнать у стоявшего на «часах» Прохора, много ли коммунистов в курене. При очередной встрече с Васановым Прохор рассказал ему о молодом человеке в венгерке.
— А-а, знаю, это Николай Образцов, — ответил Иван Харитонович. — Он у нас старшим в группе по добыче оружия. Он недавно порвал с партией левых эсеров и вместе с отцом помогает нам в работе.
— Но какое дело Образцову до нашей организации?
Васанов пожал плечами.
И вот теперь, вспоминая свою последнюю встречу с Васановым, Прохор решил после гауптвахты сходить еще раз к Ивану Харитоновичу. Мысли перенеслись к Лушне: «Толстый боров, ну за что посадил? Улик нет. Злость сорвать на нас надо да еще поиздеваться захотел. И этот гусь хорош, — подумал он и посмотрел на шагавшего рядом с ним бунчужного. — Все вынюхивает, прислушивается, полицейская ищейка. Скорее бы на фронт. Давно уже у ребят чешутся руки схватиться с беляками». Мысль об отправке на фронт не оставляла Прохора ни на день. О восстаний куреня в самом Челябинске не могло быть и речи. Положение на фронте ухудшилось. Пала Уфа, за ней Самара, колчаковцы почти без боя заняли Пермь. Надо было терпеливо ждать своего часа. К этому призвал свои «пятерки» подпольный партком куреня.