Бунт
Шрифт:
И оба они покраснели разгоревшимся молодым румянцем.
— Не ждали?.. Здравствуйте, — сказал тихо, точно заговорщик, Дмитрий Николаевич.
Он почему-то ждал, что Саша, как и в первый раз, заробеет, но Саша легко и радостно взглянула прямо ему в лицо и ответила:
— Как можно… Здравствуйте!
На лестнице никого не было, швейцар тихо копошился внизу, наверху лестницы тихо и спокойно тикали часы, раскачивая большой желтый маятник.
И вдруг что-то странное, влекущее протянулось между ним и розовыми, слегка раскрывшимися губами Саши, и прежде чем Дмитрий Николаевич понял, что он делает, он уже почувствовал, что не может не сделать, и, весь замирая от невыразимо приятного, свежего, боязливо-радостного чувства, нагнулся, и губы его будто сами нашли мягкие, холодноватые губы Саши и придавили их, раскрывая твердые ровные зубы, и что-то горячее отдалось во всем его теле.
На глазах у Саши выступили слезы, но глаза блестели, как черные вишни.
— Сюда… пойдем,— тихо сказала она, тупясь.
И не он, а она уже повела его в конец коридора и посадила на холодный, твердый диванчик.
— Разве можно? — почему-то шепотом спросил Дмитрий Николаевич.
— Можно, — таким же дрожащим голосом ответила Саша.
В коридоре было так же пусто и тихо, как и на лестнице. Только в соседней палате кто-то тяжело ходил взад и вперед, то приближаясь, то удаляясь, шаркая туфлями, и каждый раз, доходя до двери, звучно плевал куда-то.
И опять, точно повинуясь какой-то посторонней, могучей торжествующей силе, Дмитрий Николаевич обнял Сашу и, весь дрожа и замирая, стал целовать ее в губы, вдруг ставшие такими горячими, что почти жгли. У самого его лица были ее черные, блестящие, не то лукавые, не то таинственные глаза, и от ее порозовевшего лица, совсем не похожего на то накрашенное и сухое лицо, которое знал Дмитрий Николаевич, пахло чем-то свежим и невыразимо приятным.
— Этого… уж… нельзя… тут!.. — полушепотом, но счастливым и лукавым голосом говорила Саша по одному слову между поцелуями и вся тянулась к нему, прижимаясь упругой грудью и маленькой рукой.
— Можно… можно… — так же лукаво повторял он ее слова.
Кто-то шел по лестнице. Сверху спустилась худая и бледная, с очень ласковым и печальным лицом, сиделка.
На ней было такое же платье, как и на Саше. Она прошла, стараясь не смотреть, и стала возиться у шкафчика на другом конце длинного коридора. А Дмитрий Николаевич только теперь обратил внимание на Сашин костюм.
Она была вся в белом балахоне, закрывающем грудь. Из этой белой и чистой материи удивительно свежее и хорошенькое личико ее смотрело точно новое, в первый раз им виденное. И она чувствовала, что хорошенькая, и радостно улыбалась ему.
— Ну, как вам тут?— тихо и тоже улыбаясь спросил он, косясь на сиделку.
— Ничего,— радостно ответила Саша.— Работа тяжелая, а… ничего, пусть. Я тут долго пробуду… пусть…
— Почему так?— любуясь ею и заглядывая ей в глаза, спрашивал он.
«Потому что я хочу очиститься этой каторгой; тяжелой и скучной работой, какую ты никогда не делал, искупить то дурное, в чем жила раньше, и стать достойной тебя!»— сказало ее закрасневшееся лицо, но говорить так Саша не умела. Она только улыбнулась и тихо ответила:
— Так!
— Значить, вы рады, что ушли? — спросил Дмитрий Николаевич, не понимая выражения ее лица. Но зато он сейчас же догадался, что спрашивать этого не надо было.
Саша потупилась, и лицо у нее стало жалкое, детское и виноватое.
«Ты и всегда это вспоминать будешь?»— сказало оно ему и опять непонятно для него.
— Да… как же-с,— прежним робко нерешительным голосом ответила она и потупилась.
И Дмитрию Николаевичу стало жаль, что у нее лицо померкло, и захотелось, чтобы у нее явилось то милое, опять наивно-восторженное выражение, с которым она его целовала.
— Ну, вот…— заторопился он,— теперь, значит, новая жизнь начнется. Вы тут, конечно, будете только пока, а там я устрою вас куда-нибудь.
И лицо Саши сразу посветлело, розовые губы открылись и глаза доверчиво поднялись к нему.
— Дмитрий Николаевич,— вдруг сказала она с каким-то проникновенным выражением:— верьте Богу, я не «такая…» и была «такая», а теперь нет… да и никогда я «такой» не была!
Дмитрий Николаевич удивленно посмотрел на нее:
— Да, конечно…— пробормотал он;— то есть, я не то хотел сказать, а я понимаю, и… верю я…
Он путался и мешался потому, что хорошо, до самой глубины, понял смысл Сашиных слов, и совершенно не мог им поверить.
— Козодоева!— сказала, опять выходя в коридор, сиделка.— Ваша баронесса уже плачет… идите…
И ушла, не глядя.
Саша встала. Она не поняла и даже почти не слышала его слов, так была вся душа ее поглощена тем великим для нее чувством, которое было в ней.
— Надо идти,— грустно сказала она.
— Какая там баронесса? — и радуясь перерыву и огорчаясь, спросил Дмитрий Николаевич, тоже вставая и с высоты своего богатырского роста глядя на ее потемневшее личико.
— Больная моя,— ответила Саша.— Капризная… страсть! Мочи с ней нет. Только вы не думайте, голубчик мой,— вдруг испугалась она,— я не то… я за ней хорошо смотрю… И хоть бы больше капризничала, пусть!
«Я потерплю», — опять покорно сказали ее глаза.
Они стояли друг против друга, точно не решаясь выговорить чего-то. В коридоре было полутемно, и они неясно видели глаза друг друга, но что-то росло и крепло между ними. Был один момент, который Саша помнила уже потом всю жизнь, но чего-то не хватило. Дмитрий Николаевич опустил глаза и сказал:
— Жаль… Ну, я потом приду… К вам, значит, всегда можно?
Саша вздохнула покорно, но грустно.
— Всегда… Прямо меня и спросите.
— Да я и сегодня спрашивал, а швейцар сказал, что у них такой нет.
Саша всплеснула руками.
— Ах, противный старичок какой! Я же ему сегодня сама говорила…
Саша растерялась и засмеялась своему смущению.
— Ну, надо идти,— сказала она и не уходила.
— А…— начал Дмитрий Николаевичи..
И опять, как раньше, что-то потянуло его, и губы его встретились с Сашиными, показавшимися ему какими-то необыкновенно вкусными.