Букашко
Шрифт:
— Нет, — ответил Буденный сдержанно.
— Да в этом стихе сама стрекоза ко мне будто бы приползала и попросила помочь прописку оформить, ну и продуктовые карточки отоварить.
— Да брось ты!
— А это так.
— Ну а ты?
— А что я? Попляши, говорю.
— Голышом на столе? Молодец, отменно придумано!
*
На следующий день я был откомандирован в Институт долголетия. На новое место службы я отправился с тяжелым сердцем. Наступило время, когда я должен был отдать числящийся за мной должок: стать соглядатаем, доносчиком и вором, и все это только для того, чтобы способствовать наделению высших партийных функционеров личным бессмертием. Я чувствовал себя куском грязи. "И покатился, и покатился…", — повторял я, как заведенный. И дурак бы заметил, что после того, как я отказался от написания монографии о повадках диких муравьев, моя жизнь потеряла какой бы то ни было смысл.
Но для себя я уже все решил. Отныне моя главная задача состояла в том, чтобы по возможности быстрее затеряться в массе инженеров Института и постараться сделаться незаметным и никчемным сотрудником. А дальше — пара месяцев бестолковой и натужной деятельности, после чего от меня перестанут ожидать не то что чуда, а и вообще хоть какой-нибудь пользы. Сначала перестанут надеяться на мои способности, а там, глядишь, и совсем забудут о моем существовании.
Такова была выработанная мной стратегия поведения, которой я решил придерживаться. Становиться червяком не хотелось, но ничего другого в голову не приходило.
*
Институт бессмертия занимал весьма значительную территорию. Главное управление располагалось в мрачноватом здании, чем-то отдаленно напоминавшем средневековый замок — в глаза бросались строгие готические формы и растворенное в атмосфере предчувствие сокровенной тайны и всемогущества противоестественных сил. Позднее мне рассказали, что по первоначальному замыслу архитектора в здании предполагалось разместить лютеранскую церковь (надо сказать, что в течение пятидесяти лет после окончания строительства постройку использовали по назначению), но после революции число лютеран стало резко падать и к 1925 году достигло абсолютного нуля. Московский городской совет тут же постановил найти для пустующей постройки достойное применение, что и было выполнено. Четыре года просторные помещения бывшего культового сооружения с несомненной пользой исполняли функции склада пиломатериалов, а потом в ЦК стали подыскивать место для размещения Института, и судьба бывшей церкви была решена.
Выбор места показался мне весьма поучительным и продуманным. Учреждение по насаждению бессмертия среди заслуженных бойцов с религиозным опиумом просто обязано было размещаться в бывшем оплоте религиозного дурмана, прошедшего очищение трудом. Впрочем, по моим представлениям нестойкого материалиста, духу науки будет очень трудно свить гнездо просвещения в подобном месте. Я бы нисколько не удивился, встретив за массивными дубовыми дверями Института вурдалаков, ведьм, алхимиков и черных магов.
Я невольно вспомнил историю своего собственного проникновения в Институт и от души рассмеялся. Коварство, обещание несбыточных результатов, шкурные интересы и прямой обман — вот что привело меня в эти стены. И, надо думать, таких явных халявщиков и прохиндеев, как я, здесь скопилось предостаточно. Ну, кто в таких условиях, позвольте спросить, лучше нечистой силы справится с проблемой бессмертия?
Но едва я переступил порог главного управления, мои эзотерические предчувствия были моментально опрокинуты. Мир, в котором мне предстояло работать, был явно советский, а потому до боли предсказуемый. Я встретил четкую и организованную работу охраны и продуманную систему наглядной агитации: многочисленные красные флаги и бюсты Ленина, Сталина и почему-то Фрунзе. Как будто я и не покидал Кремля. Впрочем, невозможно было не заметить одно важное отличие. Лозунги. Здесь, в Институте, они встречались буквально на каждом шагу. Самым популярным оказался абсолютно бессмысленный: "Добавим к достигнутой бесконечности жизни наши трудовые десять процентов!"
*
Никаких вурдалаков и явных ведьм мне в Институте встретить не посчастливилось, однако события вокруг меня стали буквально с первого дня принимать совершенно невозможный, не побоюсь этого слова, гротескный оборот.
Организацией моего труда занялся мягкий и исключительно интеллигентный человек в очках, представившийся заместителем директора по расстановке кадров.
— Обращаться ко мне следует просто — Михаил. Я существую только потому, что у творческих сотрудников Института время от времени возникает потребность в моем скромном содействии. Я, по мере сил, помогаю им справляться с несложными бытовыми проблемами, которые время от времени мешают трудовому процессу и исполнению возложенных на инженеров функций.
Все это было сказано на удивление бесцветным и безразличным тоном. Я понял, что Михаил относится к своим обязанностям, как к неизбежному злу. А потому не готов был принимать их близко к сердцу. Вспомнились слова товарища А.: "Каждый по своему на хлеб зарабатывает!". Я даже позавидовал Михаилу. В конце концов, мне и самому хотелось достичь подобного состояния отупения и безразличия.
— Похвальное самоотречение, — пошутил я.
— Да что вы! Я счастлив, что могу внести свой посильный вклад в достижение практического бессмертия. Наши ведущие специалисты — сущие младенцы, когда речь заходит о замене перегоревшей лампочки или утилизации накопившегося мусора. Как дети, честное слово! — что-то в его собственных словах показалось Михаилу не точным и требующим уточнений, он принялся оправдываться. — Не обращайте внимания на явный парадокс, содержащийся в моих словах. Мне ли не знать, что кандидатуры наших творческих сотрудников утверждены на заседаниях ЦК, дети, в обычном понимании этого слова, не были бы допущены к секретам нашей отрасли знания. Я понимаю этого лучше, чем кто-либо еще.
— Вот здесь я не понял, — признался я. — Потерял нить рассуждений.
— Они не дети! — взволнованно произнес Михаил и вытер о брюки внезапно вспотевшие ладони. — Мое заявление следует воспринимать, только как эмоционально окрашенное сравнительное определение, подчеркивающее мой личный недостаток — непреодолимое стремление к излишне ироничному способу произнесения слов. Заметьте — не к смыслу терминов, а только к способу их произнесения. Конечно, наши научные сотрудники — не дети! Мне ли этого не знать! И вы не деть!
— Вот теперь понял, — еще раз пошутил я.
Михаил вынул из кармашка носовой платок и деликатно высморкался. Я и раньше встречал людей, у которых излишнее волнение сказывалось на функционировании носоглотки. Охота шутить у меня немедленно пропала. Михаил заметил перемену моего настроения и явно был благодарен.
Он повел меня по длинному мрачноватому коридору. Было трудно понять, как здесь могут работать люди. Наверное, на меня угнетающе подействовала безвкусная темно-зеленая краска, в которую были безжалостно выкрашены стены, и многочисленные лозунги околонаучного содержания, как то: "Ученый! Не прогуливайся по коридору. Цени время!", "Хороший почерк — половина успеха" и прочие, не менее поучительные…
— Вот этот кабинет, Григорий Леонтьевич, дирекция решила предоставить в ваше пользование, — сказал Михаил, наконец, открывая дверь огромным амбарным ключом. Табличку с вашим именем пока вешать не будем. Зачем лишний раз подчеркивать ваше присутствие в Институте?
Я задумчиво склонил голову чуть набок, словно вопрос с табличкой представлялся мне настолько важной проблемой, что решение ее следует отложить до лучших времен, когда появится возможность обдумать ее тщательно, и не торопясь. Михаил по-своему понял обуревающие меня чувства и, прошептав: "Во, дает!", пропустил меня вперед.