Бугор
Шрифт:
– Не знаешь броду, не лезь в воду!
– А в чем дело? Больной ждал неделю... Я ввел десять граммов хлористого кальция, как и положено, в стерильных условиях.
– А ты знаешь, что такое хлористый кальций? Чуточку попал мимо вены омертвение, погубленная ткань, гниль.
– Но я не попал мимо вены! Я видел, как вводишь ты...
– Твое счастье - не вены у мужика, а веревки! А была бы незаметная...
Врач согласился с Гришей, а мне сказал:
– Не торопитесь вливать... Только с нашего разрешения. Раздобуду учебник фельдшера. Вызубрите его. Собираемся открыть курсы для помощников. Много врачей, время есть, и каждому охота поработать на курсах.
На следующий день Беседин сказал врачу:
– За вливание - спасибо. Сразу стало дышать легче. Пусть он, - кивнул на меня, - вливает. Ловко получилось. Сперва от лекарства жжение пошло в ноги, в руки, я испугался, а потом полегчало...
Днями позже Беседин рассказывал мне:
– Ответили из дому. Получил, выходит, право переписки. Держится дом на снохе. А жена моя изробилась. Болеет. Внук пяти годочков читать начал, а другой, семи, на колхозную лошадь верхом сел. Я думаю, толковые ребята вырастут. Посылку жду. Найдется сухая малина, клюква, маленько сала. Подымемся. Неохота умирать в неволе. Родные по-человечески похоронили бы...
Григория перевели в соседний больничный барак - там до крайности требовался фельдшер, а я занял его место. Впервые за многие годы заключения у меня появились стол и стул. Я по-своему расположил на столе бумаги, банки с термометрами. Усердно занимался на медицинских курсах. Смелее работал шприцем, делая в день до пятнадцати вливаний.
Многие больные перед смертью не могли есть, порции их доставались санитарам, мне тоже перепадало пшенной каши.
Беседин помногу раз в день спрашивал, не освобождают ли стариков истощенных. Шептал:
– Умереть бы дома, хоть бы простынкой накрыли. И соседи поплачут... Столько бревен в Сибири, столько затонуло, а досок нет на гробы.
Я рассказал об этом Иванову.
– Зверь был, но бугор другим и не может быть, - ответил он.
Вечером Беседин, растягивая алые губы пеллагрика, спросил меня:
– Извиняюсь, ваш день закончен?
– Что у вас?
– Не потеряйте адрес моей дочери. Любил ее маленькую зимой на салазках... Любил всю семью. Опять вспоминали их.
– Слезы катились по его дряблым щекам.
– В бригадирах был груб, работа требовала. Каюсь, но негрубых здесь не держат в буграх... Любил своих - напишите об этом дочери. Перед государством ни в чем не виноват, а оно похоронит меня как собаку...
– Оставьте мрачные мысли. Вы из крепкой крестьянской породы, одна треть срока до конца... Пойдут посылки...
– На посылки надеюсь.
– Он оживился.
– Лук бы прислали, окорок...
Беседин умер ночью, легко скончался.
В одном из ящиков стола, доставшегося мне от фельдшера Гриши, лежали картонки величиной с картежную карту, с фамилиями будущих мертвецов. Заготовлена была картонка и на меня, тоже с веревочкой, чтобы к ноге привязать. Не сомневался Гриша в моей скорой смерти, как и в кончине других пеллагриков. Стер я свою фамилию с картона, заменив ее фамилией грозного бугра. Имя и отчество наши совпадали.
Врач, заканчивая историю болезни Беседина, сказал:
– Надо бы его на вскрытие, интересует поджелудочная...
– Доктор, в морге тесновато, на сегодня места нет.
– Не будем, - согласился он.
– Не имеет значения...