Чтение онлайн

Панфёров пожал плечами: а куда деваться?

Иван Диодорович смотрел на лица своей команды — еле различимые под луной, словно бы на корме парохода собрались заговорщики. Не было сейчас ни справедливости для всех, ни милосердия для всех. Но была воля капитана. Если, конечно, он сам согласен быть капитаном.

— Заткнитесь-ка, — приказал Нерехтин и дождался тишины. — Никого я большевикам не сдам. Что случилось — то случилось. Святых среди нас нет, а карать я никого не намерен. Или примите это, или проваливайте с борта.

Команда молчала, поражённая словами Ивана Диодоровича.

— И без всякого воздаяния, капитан? — въедливо переспросил Панфёров.

— Без всякого.

Команда не знала, как относиться к этому. Осип Саныч задумчиво кивнул. Челубеев затряс брюхом. Митька Ошмарин перекрестился на луну.

— Всё, всё! — захлопотал Зеров, расталкивая людей. — Шуруй в кубрик!

Серёга испытывал огромное облегчение: никого не пришлось обрекать на расправу, и капитан — как в былые дни капитан. Правда — за ним, а не за богом. Иначе и не было бы никаких пароходов.

Иван Диодорович развернулся и пошагал к трапу, ведущему в рубку. Он не сомневался в своём решении, хотя почему-то ему было горько. Однако дело капитана — спасать судно и команду, а судит пусть кто-то другой.

Машина стучала, колёса с шумом загребали остывающую воду, ползли смутные берега, и луна высвечивала протяжные линии узких облаков.

А «Русло» в эту ночь вернулся в Галёво, но сначала пришвартовался к «барже смерти», по-прежнему чернеющей на рейде возле пристани. На баржу перекинули трап, и два бойца перетащили избитого Дорофея.

— Никита Семёныч, — Федя Панафидин взял командира за рукав, — может, не надо? Он же не враг вам, Дорофей-то Петрович!.. Ну, сдурил, шлея под хвост попала… Умысла-то никакого он не таил!..

— Не нуди! — отрезал Зыбалов.

Караульные на барже открыли большой люк и столкнули Дорофея вниз.

Дорофей, споткнувшись, скатился по лестнице и упал на затоптанную, загаженную стлань. Люк захлопнулся. В трюме баржи нечем было дышать от смрада. Спящие люди храпели, стонали, бормотали в тяжком забытьи.

Какой-то человек склонился над Дорофеем и перевернул его на спину. Дорофей ничего не соображал. В его размытом сознании всё плыл и плыл борт парохода, и на борту стояла пленная Стеша, и ветер трепал концы её платка, но стреляла и стреляла пушка, и пароход со Стешей тонул и тонул в реке.

— Вот и ты сюда попал, — просипел человек, перевернувший Дорофея.

Это был Ваня Седельников, недавний сарапульский военком, — страшно исхудавший, обросший, одетый в грязное рваньё. У Вани воспалились глаза, по волосам ползали вши, он казался мертвецом — да и был мертвецом.

— Не прощу тебя, падаль! — беззвучно заплакал Ваня.

Он сжал костлявыми пальцами горло Дорофея и держал, наваливаясь последней тяжестью истощённого тела, пока Дорофей не перестал ворочаться и не затих, скосив вытаращенные глаза куда-то в сторону, словно оттуда кто-то шептал ему, что ещё не всё потеряно.

Жарило солнце, и тёплая волжская вода нехотя пошевеливала мутно-жёлтым приплёском. Разномастные дебаркадеры вытянулись на три версты от устья речки Казанки до бурого Бакалдинского яра. Замусоренный берег, как всегда на пристанях, загромождали амбары, склады, штабеля брёвен, дощатые эстакады и караулки. Всюду слонялись похмельные босяки, артели грузчиков сидели у костерков в напрасном ожидании работы. Ляля ехала под зонтиком в коляске по булыжной мостовой. Мимо продребезжал вагон трамвая.

— Ищешь кого, барышня? — обернулся извозчик. — Могу мальчишек свистнуть, они тут всех знають, зараз найдут любого.

— Это лишнее, — отказалась Ляля.

У дебаркадеров были пришвартованы в основном пассажирские суда, не нужные сейчас никому. Ляля заметила старого знакомца — «Фельдмаршала Суворова»; она еле удержалась, чтобы из озорства не помахать кому-нибудь на борту. Впрочем, здесь, на пристанях, Ляля высматривала вооружённые буксиры. Вот они, враги: «Орёл», огромный «Редедя», «Милютин», «Труд» с четырьмя орудиями, «Коммерсант» и «Вульф», флагманский бронепароход белых. Ляля вспомнила, как «Вульф» издалека палил по их «Межени»…

«Межень» драпанула с рейда, когда увидела флотилию учредиловцев из полутора десятка судов. Отогнав «Межень», флотилия заняла все пристани и высадила десант — несколько батальонов белочехов. Посёлок Дальнее Устье, где располагались пристани, отстоял от Казани на семь вёрст. Из города на Дальнее Устье покатились трамваи, забитые красноармейцами, а в это время в Казань с тыла ворвался отряд подполковника Каппеля. Латышские стрелки — всегда непобедимые — не смогли защитить даже кремль с его ступенчатыми стенами и шатровыми башнями. Бойцы гарнизона порскнули из города как тараканы, выкидывая винтовки в придорожные канавы. На пристанях же чехи встретили атакующих красноармейцев огнём пулемётов. И сербская дружина, главная ударная сила большевиков, бросила красное знамя; с криками «На нож!» она повернула штыки против своих. Начался разгром.

— Езжай в город, дядя, — по-матросски приказала Ляля извозчику.

Коляска покачивалась на рессорах. Ляля смотрела по сторонам на убогие предместья и думала о себе. Вернувшись во флотилию, она учредила при штабе отдел конной разведки и назначила себя его комиссаром. Это выглядело очень выразительно — лихая амазонка-разведчица! Ляля подобрала статного гнедого коня и назвала его Красавчиком. Здесь, в Казани, она находилась на задании, хотя разведывать было нечего: всё и так известно от перебежчиков. Но Ляле очень хотелось произвести впечатление на Троцкого, который сидел в Свияжске. Напрасно Лев Давидович считает её литературной неженкой.

Политотдел рассказывал бойцам и военморам о белом терроре в Казани, однако на деле террора не было. Да, учредиловцы расстреляли руководителей Советов, загнали в тюрьмы советских работников, но на улицах никого не хватали, и даже чешские патрули встречались редко. Видимо, Каппель был гуманным офицером: на всех столбах в Казани висели призывы к бывшим красноармейцам вступать в армию КОМУЧа, не боясь мести. А сам Каппель пропадал на передовой у своих солдат и в город наведывался нечасто.

Казань легко стряхнула с себя большевистские порядки. Исчезли лозунги, витрины пассажей освободились от досок, открылись рестораны, запахло выпечкой, откуда-то появились извозчики, лоточники, господа в сюртуках и барышни в шляпках. Ляле это было даже обидно: они, большевики, так рьяно разрушали буржуазный быт, но ничего не разрушили. Впрочем, сейчас Ляле он нравился. Она соскучилась по этим милым старым нравам. Ей надоело, что не с кем поговорить о Шатобриане и Бодлере. Хотелось эклеров и яйцо пашот. Сейчас за ней никто не наблюдал, и она могла немного побыть собой прежней.