Чтение онлайн

Нерехтин задумчиво кивнул:

— Ясно… Не только нас, выходит, большевики заели…

Севастьян давно уже чуял в старом товарище недовольство властью.

— Как большевики тебя заели? — Он в раздражении дёрнул плечом. — Буксир отняли? Ограбили? Богатства лишили?

— Я не для богатства буксир заводил, — мирно ответил Нерехтин. — Нечего меня лишать было… Ты вот наёмным капитаном больше меня получал.

Севастьян знал, что Нерехтин купил буксир, чтобы не иметь себе хозяина. Этим он напомнил Севастьяну Стешу. Да, Нерехтин работал с Якутовым, но не служил ему, и большевикам служить, оказывается, тоже не хотел. Жажду воли Севастьян никогда не понимал. Хозяин есть опора, и мир без опор не стоит. Капитан без опоры — как разгильдяй Дорофей: богат только тем, что украл. А Ваня, старый речной товарищ, получается, был против хозяев, против того надёжного порядка вещей, при котором Севастьян обладал Стешей.

— Ваня, поди ты от меня, — от души взмолился Севастьян. — Ей-богу, я сегодня убью кого-нибудь.

День выдался хмурый и ветреный. Кама рябила белыми барашками волн. Плотные ельники на крутых берегах посинели, тучи цеплялись за их зубцы и рвались на лохмотья. Казалось, что в такую непогоду все сидят по домам и ничего не может случиться, поэтому Галёво прозевало атаку большевиков. На пристани спохватились лишь тогда, когда с крутояра донёсся тревожный звон церковного колокола, будто в деревне начался пожар. Но это был не пожар, это пономарь оповещал, как мог, что сверху по реке идёт какое-то судно.

Для защиты Галёвской пристани воткинцы переоборудовали «Русло» в бронепароход. В судомастерских отыскалось толстое котельное железо; борта, рубку и колёсные кожухи буксира прикрыли бронёй. На нос вкатили полевую пушку-трёхдюймовку, корму вооружили бомбомётом, на крыше надстройки установили пулемёты Гочкиса. На мачте полоскался красный флаг революции.

— У нас вся власть советам, но без большевиков, — объяснял Дорофею Никита Зыбалов. — А комиссарам место в барже.

Зыбалов имел в виду «баржу смерти», она по-прежнему стояла на рейде.

— Ижевск и Воткинск — наша рабочая республика. Учредиловцы в Самаре и Уфе — нам товарищи, потому что эсеры, а чехи — братья, потому что солдаты.

На заводах мятеж тоже подняли эсеры и солдаты — «Союз фронтовиков». Отбив пристань, мятежники решили организовать флотилию. Орудие нашлось только одно, поэтому флотилия пока ограничилась только буксиром «Русло». Никиту назначили командиром парохода, а Дорофея — капитаном.

— Чебаки, в ружьё! — заорал Зыбалов, выскочив на крышу надстройки.

«Чебаками» называли жителей Воткинского завода.

Буксир отвалил от дебаркадера, вытягивая за собой два пенных следа. В полутёмной рубке Дорофей взволнованно метался за спиной штурвального и выглядывал поверх его плеча в окно — после бронировки оно было маленькое, как в бане. Дорофей готовился к первому в своей жизни речному бою. А лоцман Федя не знал, что ему делать, и старался просто не мешать.

Грохнуло, и буксир вздрогнул — это выстрелила трёхдюймовка.

К судомастерским Галёво приближался пароход «Соликамск», плавбаза флотилии Пермской Чека. К бортам его были пришвартованы четыре понтона. Допросив капитана «Звениги», Ганька Мясников задумал стремительный рейд на Галёво. Пускай «Урицкий» и «Карл Маркс» выколачивают хлеб в попутных деревнях, а он, Ганька, на быстроходном «Соликамске» домчит до мятежной пристани и высадит десант. Отпора на реке Ганька никак не ожидал.

Вылетев из рубки, он удивлённо смотрел на буксир воткинцев — это был даже не буксир, а целый бронепароход, не хуже, чем у чекистов! И воткинцы стреляли из орудия! Два фонтана взметнулись слева от «Соликамска», и затем всё судно сотряслось от могучего удара в лоб. Снаряд мятежников взорвался в переднем салоне, задрав железный край крыши. Ганька едва не упал. Где-то на второй палубе завопили раненые. Ганька юркнул обратно в рубку.

— Мюнних, отцепляй понтоны! — скомандовал он командиру десанта, мадьяру из числа бывших военнопленных, работавших на Мотовилихе.

— Исшо нэ дойдено, товаришч, — возразил Ференц Мюнних.

— На моторах доберётесь! — отмахнулся Ганька. — Мы взад сдадим, а как ваши возьмут Галёву — возвернёмся! На нашем корыте, блядь, ни пушек, ни брони! Раздолбают нас чебаки — всем конец! Капитан, уводи нас отсюда!..

— Лево руля на полную, — недовольно приказал капитан штурвальному и сунулся лицом в раструб переговорной трубы. — Машина, малый ход!

Зыбалов и Дорофей с надстройки смотрели на «Соликамск», передавая друг другу бинокль. В окулярах мелькали мадьяры в сизой форме, бегущие вдоль борта китайцы, швартовочные тросы понтонов, красные спасательные круги на ограждении галереи, выбитые окна переднего салона. «Соликамск» медленно поворачивал, обращаясь к «Руслу» бортом.

— Артиллерия, сади в бочину комиссарам! — крикнул Зыбалов.

Пушка стреляла. Мадьяры и китайцы прыгали с парохода в понтоны.

— Я же говорил тебе, Михайлов, что большевики — немецкие наёмники. — Зыбалов быстро глянул на Дорофея. — За кого мадьяры воевали? За Германию! За кого нынче воюют? Вот то-то! Потому большевиков мы и попёрли из своих советов! Мы в окопах четыре года сидели, а они мир с кайзером подписали!..

— Никита, кончай митинг! — огрызнулся Дорофей. — Куда идём?

— Понтоны ихние будем носом топить!

Широкая корма «Соликамска», тускло отблёскивающая окнами салона, виднелась уже далеко. Четыре плоских прямоугольных понтона, плотно забитые людьми, ползли поперёк реки, стрекоча слабосильными моторами.

— Бурмакин, пусти-ка меня! — Дорофей в азарте оттолкнул штурвального.

Федя Панафидин смотрел на капитана с горечью и болью: Дорофей, совсем не злой человек, в страсти не замечал роковой черты смертного греха.

На понтонах поняли, что их будут таранить. Мадьяры и китайцы стреляли по громаде парохода из винтовок и пулемётов, словно могли остановить или отпугнуть врага. Пули звонко барабанили по броне; якорь, подвешенный на крамболе, искрил и качался. В ответ с «Русла» трещали пулемёты «чебаков».

Пароход наконец нагнал один из понтонов. Длинный крамбол прошёл над головами мадьяр, а якорь пропахал толпу, словно плуг. Форштевень парохода с лязгом смял тонкий борт понтона. Понтон накренился, будто пароход влезал на него как на льдину; люди повалились в воду. «Русло» резал растопыренный ворох диких человеческих криков, словно давил ногой хворост. Поплывших мадьяр понесло под плицы огромных вращающихся колёс.

Пулемётчики «Русла» из «гочкисов» поливали другие понтоны. Самый дальний из них всё-таки вырвался и тарахтел уже на мелководье. Впрочем, его десант был обречён: по берегу к понтону бежали бойцы из судомастерских. Другой понтон выбросил белый флаг: мадьяры махали винтовками, к которым были наскоро привязаны какие-то тряпки. А третий понтон — с китайцами — не сдавался. Он упрямо отстреливался, хотя огонь его всё редел и редел.