Чтение онлайн

— Я пэредам Эманьилу Людьвиговичу эту прыятную новост, — пообещал Мамедов. — Мы уходим в Пэрм, а оттуда я поэздом поеду в Пэтроград.

— Поклонитесь от меня Хансу Иоганну и Анне Луизе. Скажите, что их одичавший друг Фрегеус грозится превратить Пермь в Баку, и тогда скромная резиденция Викфорсов станет второй «Виллой Петролеа».

«Виллой Петролеа» в Баку назывался роскошный городок «Бранобеля».

Горецкий тоже внимательно слушал Турберна и смотрел по сторонам: тихая река, заводь, заросший тальником пойменный остров, крутой травяной бережок с хибарами и кранами-журавлями, сосновый бор. Стук дятла и голоса мастеровых, разгружающих баржу. Дымок работающего локомобиля. Вышки «Бранобеля» находились где-то далеко отсюда, в густых лесах. Трудно было поверить, что эти привычные русские пейзажи могут породить какое-то другое чувство, кроме вечной и безысходной печали земледельцев.

«Русло» заночевал у причала Турберна и отвалил уже утром.

А Федя Панафидин решил в этот день бежать с буксира. От устья Белой до его родной Николо-Берёзовки было совсем близко — пятьдесят пять вёрст. Когда «Русло» поравняется с селом, Федя быстро спустит лодку и угребёт. Он был уверен, что его не догонят, да и догонять не станут.

После Святого Ключа какая-то сила точно отодвинула Федю от Мамедова и Горецкого. Эти двое теперь пугали его. Их души оказались хищными, Федя не чуял в них божьего ограничения. Когда Мамедову потребовалось, он взял и скормил дьяволу несчастных Стахеевых, а Горецкий ему помог. Наверное, Мамедов не ожидал, что молодой Стахеев заминирует нефтебаржу и потом поплатится за это, но никакого раскаяния Федя в Мамедове не заметил. Оба они, Мамедов и Горецкий, даже не вспоминали убиенных.

Однажды на Нижегородской ярмарке Федя видел пожарный пароход. Красивый, яблочно-красный, с водяными пушками. А из носа у него торчал страшный кованый таран, чтобы топить горящие суда. Умом Федя понимал, что горящее судно может поджечь всю флотилию на рейде, и его надо пустить на дно, однако душой принять такое не мог никак. Нельзя топить пароходы. Нельзя убивать людей. А Мамедов с Горецким были как тот пожарный убивец.

Но планы Феди не сбылись. Вёрст за десять до Николо-Берёзовки в рубку явился Мамедов и аккуратно отцепил кивот с иконой от гвоздика.

— Подэржу у сэбя, — сказал он. — В Пэрми отдам, нэ пэрэживай, дорогой.

— Почто творите такое? — спросил Федя, наливаясь гневом и стыдом.

Он понял, что недалёкий с виду Мамедов легко разгадал и чувства его, и замыслы. А для лоцмана сбежать с полпути считалось позором.

— Мнэ, друг, по работе полагаэтся лудэй выдеть. А до Пэрми ещё ой много пэрекатов. Без лоцьмана нэльзя. А тебе, смотру, без йиконы ныкуда.

Федя отвернулся, глядя на простор реки. В глазах его набухли слёзы.

А Горецкий удивился проницательности Мамедова. Да, Мамедов — знаток своего дела… Выходит, юного лоцмана так впечатлила смерть Стахеевых, что мальчишка затеял дать дёру домой — прочь от бездушных людей на борту… Однако же он, Роман Горецкий, не был бездушным. Просто он думал о другом.

Гибель Ксении Алексеевны словно бы обозначила для него то, над чем не скорбят при посторонних, — крах любви. Он рвался в Пермь, рвался к Кате Якутовой, а мысли Кати, оказывается, были заняты другим мужчиной… И пускай между Катей и её спутником не было никаких отношений, эту связь невозможно оставить без внимания. Невозможно принять. Невозможно.

Избегая соблазна, Мамедов приказал вести «Русло» правой протокой, чтобы Краснокамский остров отгородил собою Николо-Берёзовку от буксира. За покосами острова проплыли крыши и тополя деревни, колокольня церкви. А выше створных указателей и водомерного поста на реке вдруг появился маленький паровой баркас. На его мачте трепыхался красный флажок. На корме толпились люди, вооружённые винтовками.

Баркас решительно сблизился с «Руслом». На палубу буксира перескочил паренёк в синей косоворотке и рабочей фуражке со звездой. С ремня у него свисала большая, как сапёрная лопатка, деревянная кобура маузера.

Мамедов и Горецкий по лесенке спустились с надстройки.

— Я сарапульский военком Седельников! — звонко представился паренёк, покраснев от смущения. — Ваня зовут. А вы кто такие?

— А мы — пароход компаньи «Бранобэл», — ответил Мамедов. — У нас буровые вишки под Арланом. Я — началник экспедицьи, а это вот капьитан.

Ваня Седельников прищурился с подозрением.

— Все пароходы национализированы! Никаких компаний больше нету!

Мамедов развёл руками: ну, нету — так нету…

— Ваш буксир приказом Рупвода я изымаю! — заявил Ваня и положил руку на кобуру маузера. — Имею полное революционное право!

Мамедов усмехнулся. Судно ему не требовалось. Его задача — вернуться к Нобелю. Можно уехать в Петроград не из Перми через Вятку, а из Сарапула через Казань и Москву. Не резать же этого юнца, не воевать с баркасом.

— Изымай, родной, — кивнул Мамедов. — Революцья — вопрос сэрьёзный.

Военком Ваня Седельников явно ободрился.

— А капитана и машиниста беру под арест! — добавил он.

— За что же это? — удивился Горецкий.

Ваня надвинул козырёк фуражки на глаза.

— Командный плавсостав мобилизуется в Казань для военной флотилии!

Горецкий посмотрел на Мамедова. Мамедов вздохнул:

— Поступай как угодно, Роман Андрэич. Дэло своё мы сдэлали.

Горецкий пожал плечами. Хорошо. В Пермь он уже не стремился. Кате Якутовой есть чем заняться, кроме бывшего жениха.

— Я тоже подчиняюсь, господин военком, — сказал Горецкий.

Мамедов ласково взял Седельникова за рукав.

— Слюшай, родной, — попросил он, — арэстуй и мэня! Я тоже в Казань хочу!

— Товарищи китайцы! — с чувством произнёс Ганька.

Он вложил в обращение всю свою волю, чтобы словом прожечь скорлупу непонимания и проникнуть в разум этих чужих и загадочных людей.

— Я буду по-нашему товарищ Гавриил, фамилия моя Мясников, служу в Чрезвычайной комиссии по городу Перми.