Бронепароходы
Шрифт:
— Печально, что у нас не получилось, — негромко сказал он.
Однако сожаления в глазах Кати он не увидел. Катя чувствовала, что в ней расправляется сжатая пружина гнева и обиды за несбывшиеся надежды.
— Мне горько, но я рада, — ответила она. — Потому что ты, Рома, — вор.
— Прости?.. — изумился Роман.
Катя догадывалась, что не надо было этого говорить — но она хотела уничтожить торжество Романа, как он уничтожил её веру в будущее.
— Я знаю, что твои ящики — из груза «золотого каравана».
Роману почудилось, будто в нём что-то сотряслось, раскололось, и он изнутри разваливается на глыбы. Откуда Кате известно?! Он ведь намертво похоронил те события — «золотой караван», гибель парохода «Боярыня», приказ Фортунатова… Он перекрыл тайну сверху тремя накатами лжи, он и сам забыл напрочь — а правда внезапно воскресла всей своей жуткой громадой.
— С чего ты взяла? — спросил Роман, точно превозмогал немоту.
Слова были огромные и неповоротливые.
— Ты сам сказал мне, — бесстрашно усмехнулась Катя, — но не понял этого.
Роман не поверил. Такого не может быть. Наверное, Катя чтото увидела из окна своей каюты, когда нырял водолаз, и сделала верные выводы. Роман ощутил, что перерождается, как оборотень, только не в зверя, а в железное орудие: кровь остывает, руки тяжелеют, сердце клацает зубцами шестерней.
А Катя нанесла последний удар:
— Ты вообще украл всё, что у тебя есть!
Роман не изменился в лице, но Катя уловила его ледяное ожесточение: оно означало, что Роман не отступит — ни за что и ни на вершок.
— Не вздумай говорить о моих делах! — глухо предупредил он.
Лязгнуло, и мостик дрогнул — к «Лёвшину» кожухом к кожуху подчалил «Кент». Роман, пошатнувшись, вцепился в планширь.
— Эй, Ромка, тревога! — весело окликнул Уайт. — Большевики прорвались к Белой в Дюртюлях! Приказ двигаться туда на подмогу пехоте!
«Кент» был оборудован радиостанцией и поддерживал связь со штабом.
— Если что — на «Ревеле» Старк в двух верстах отсюда, он вас выручит! Арестанта твоего к тебе высаживаю!.. Слышишь меня, Горецкий?
— С-слышу, — плохо соображая, обернулся Роман. — Благодарю, Митя…
— Екатерина Дмитриевна? — всё улыбался в барбете Уайт. — Не знал, что вы с нами! Как ваше бесценное здоровье?
Глаза у Кати блеснули, а голос зазвенел.
— Как вам не стыдно, Митя, командовать расстрелами?
Улыбка соскочила с лица лейтенанта Уайта.
— Вы чудовище, Митя! А ваш приятель, — Катя указала на Романа, — лжец и мошенник! Он похитил государственные ценности!..
Роман странно пошевелил плечами, будто ему было тесно в одежде.
Из бронированной рубки «Кента» вышел капитан Джеймсон. Заметив Романа и Катю, он приложил два пальца к козырьку фуражки.
— Господин капитан! — закричала Катя Джеймсону по-английски. — Вы содействуете преступлению! Вы должны остановить человека, который…
Роман не понимал языка — но угадал суть. Не размахиваясь, он отвесил Кате пощёчину. Катя мгновенно замолкла, схватившись за лицо. Она смотрела на Романа широко раскрытыми глазами. Её никто никогда не бил.
— Не смей! — мёртво произнёс Роман.
— Горецкий, это низость… — в ошеломлении сказал Уайт.
Капитан Джеймсон что-то спросил издалека.
— Я здесь — полномочный представитель компании «Шелль»! — бешено-спокойно отчеканил Роман. — Я никому не обязан объяснять свои поступки! Передайте капитану, чтобы исполнял приказ коммодора Мюррея!
Уайт распрямился и одёрнул китель.
— Капитан знает, какие приказы исполнять, — ответил он. — Мы уходим! Твоя охрана теперь — Старк.
Уайт развернулся и двинулся к рубке, к Джеймсону, а Роман за плечо развернул Катю и подтолкнул к трапу с мостика. Ему было немного страшно и очень легко. Он чувствовал себя освобождённым от необходимости искать окольные пути и считаться с людьми, которые ничего для него не значат. Он вступил в последний бой: осталось только добыть документы Турберна.
На кормовой палубе команда окружила Мамедова. Никто из речников не видел того, что случилось на мостике.
— Как харчи у британцев? — любопытствовал боцман Панфёров.
— Небось, посытнее наших щей! — сразу рассердился Павлуха Челубеев.
Мамедов за руку поздоровался с Нерехтиным и хлопнул Алёшу по плечу.
На «Кенте» вытягивали швартовы, рявкнул гудок, из-под обноса полезла пена закрутившихся колёс, просвет между пароходами увеличивался.
Роман равнодушно растолкал речников.
— Мамедов, теперь и нам пора прогуляться на промысел, — сообщил он.
— Я могу одын сходыть, — небрежно возразил Хамзат Хадиевич.
— Не будем спорить, — отрезал Горецкий.
Мамедов всё прекрасно понял. Опытным взглядом он определил пистолет в кармане кителя у Романа.
— Дождысь мэня, Ванья, — попросил он Нерехтина.
— Дождусь, Хамзат, — спокойно пообещал Иван Диодорыч.
12
Едва только ветви деревьев закрыли протоку и пароход, Роман достал из кармана кителя браунинг. Без свидетелей можно было и не стесняться.
— При попытке к бегству я вас просто застрелю, — предупредил он.
Мамедов шёл чуть впереди и даже не оглянулся:
— А я нэ побэгу.
Горецкий ему надоел. Этот выскочка оказался исключительно цепким, упорным, изобретательным. С ним пора было покончить.
Зарастающий просёлок превратился в двойную тропу, поджатую с обеих сторон молодыми осинами, вербами и цветущими черёмухами; в шевелящейся под ветерком чаще порой с шумом вспархивали птицы; солнце, просеянное сквозь листву, рассыпалось в прозрачно-зелёной тени лоскутами радостного жёлтого сияния. Бурые колеи, набухшие почвенной водой, спотыкались на скользких корнях, а порою проваливались в мягкую, податливую землю.