Чтение онлайн

— Бэз мэня, — отрезал Мамедов. — Альоша нэ сможет, и я нэ буду.

— Эх!.. — огорчился Волька. — Ты мужик крепкий, троих бы свалил!.. Ну, как знаешь! Живы будем — свидимся!..

Вечером всех арестантов выгнали из камер во двор тюремного замка. Солдаты держали наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Арестантов принялись выстраивать в колонну. Люди знали, что их отправляют на «баржу смерти», но бодрил свежий воздух, от которого все отвыкли, и арестантам было весело. Солдаты, ничего не понимая, орали и матерились.

Мамедов поддерживал спёкшегося Алёшку.

— Нэ толкай, брат, — сказал он одному конвойному. — Малчик упадёт…

Открылись ворота, и гомонящая колонна, окружённая конвоем, потекла по немощёной дороге вниз под берег. Там за рядами амбаров и деревянных пакгаузов у дебаркадера Пароходного общества «Русь» стояла мрачная баржа.

Разбойничий свист словно взорвал воздух, и Мамедов сразу присел, обхватив Алёшку. Из колонны арестантов бывшие красноармейцы кинулись на охрану. Они сшибали с ног ближайших к себе солдат, хватали их винтовки и опрометью мчались к сараям. Захлопали выстрелы, кое-кто из беглецов упал, но остальные, прыгая через лужи, исчезли среди заброшенных складов.

— На место, падлы! — закричал командир охраны то ли арестантам, то ли своим, чтобы не преследовали беглецов, и выстрелил в воздух из маузера.

— Ушёл Волька? — сипло спросил Алёшка у Мамедова.

— Вродэ да…

Впереди за фигурным плавучим теремом дебаркадера темнела длинная и плоская баржа — тюрьма, из которой уже не сбежать никому.

Известие об угоне «Кологрива» нахлобучило речников похуже похмелья с кумышки. Команда с покаянным видом сидела под навесом у казармы.

— Мальцев болтал, что в Дюртюлях у него купец знакомый, — припомнил кто-то. — Небось продаст ему груз и бросит судно там же.

Никто из речников не сомневался, что злодеяние сотворил матросик Мальцев. Роман к этому и стремился. Пусть «Кологрив» ищут на Белой.

— Подлюка воровская ответит нам за лиходейство, — с угрозой проворчал Ощепкин. — На реке все дорожки пересекаются. Поймаем шельмеца…

«Не поймаете», — угрюмо подумал Роман.

— Команду оставлю у тебя, Александр Кузьмич, — сказал он.

— Что ж, лежаков хватает, — согласился командир промысла.

— Если встречу Федосьева в Сарапуле, то вернусь на пароходах дня через четыре. А не вернусь — значит, каждому своя воля.

Дорога до Николо-Берёзовки займёт у него целый день. Потом надо будет найти оказию до Сарапула. В Сарапуле стоит «Милютин». Роман рассчитывал с Федосьевым присоединиться к флотилии. Флотилия двинется вверх по Белой в Уфу. По пути можно будет забрать команду с промысла. А можно будет и не забирать. Зачем ему теперь команда? Ненужные свидетели…

— Ну, бывайте, ребята, — попрощался Роман с речниками.

Ему не терпелось поскорее уйти; невыносимо было смотреть на своих людей, хоть никто из них и не знал, что случилось ночью на самом деле.

От промысла до Николо-Берёзовки было вёрст двадцать, и всё по лесам — пожарными просеками и заброшенными дорогами лесообъездчиков. Сеялся мелкий дождик, мягкая земля глушила шаги, в лощинах стелился пар. Роман дышал полной грудью, но его мутило. Перед глазами бесконечно крутился тот удар топором, когда лезвие рассекает затылок, и топорище упруго отдаётся в ладонь. Вот что ощущает палач, когда рубит голову… Романа вытошнило в кусты, выполоскало до хрипа в надсаженном горле. Ему было больно, и винил он только Мальцева. Зачем глупый матросик испортил прекрасный план, при котором никто бы не пострадал?.. Роману казалось, что Мальцев обокрал его душу. Лишил первородной чистоты. Конечно, дурень поплатился с избытком, но как Роману жить дальше?.. Он боялся за себя: он нравился себе таким, какой был, и не хотел перемен: перемены чреваты неудачами.

В Николо-Берёзовку он пришёл в сумерках. Есть не хотелось, хотелось уснуть и забыть обо всём. В волостной управе он узнал, что ижевцы наладили сообщение по реке: раз в день товарно-пассажирский пароходик совершал рейс от Николо-Берёзовки через Сарапул, Гольяны и Галёво до Сайгатки и обратно. Роман отправился на пристань и в грязном зале ожидания завалился на лавку.

Мглистым утром к дебаркадеру причалил пароход; он тоже был грязный, с выбитыми окнами, но вполне бодрый. По облупленной розоватой надстройке и голубым полоскам на двух тонких трубах Роман понял, что судно раньше принадлежало «Самолёту». Пассажиры, толкаясь, ломанулись на борт.

Роману досталось место лишь на тентовой палубе. Низовым ветром сюда закидывало дым, но Роману было безразлично. Он смотрел на неприютные берега — то низкие, в серых зарослях ольхи или красноватых рябинников, то высокие, плотно сотканные из чёрно-зелёных еловых иголок. Редкие бурые выпасы дышали белёсой испариной. По реке, вспениваясь, гуляли волны.

На лавке рядом с Романом сидела баба, закутанная в платок, — тощая и суровая, будто раскольничья игуменья. Она долго молчала, но заговорила.

— Ты вроде из красивых? — спросила она.

«Красивыми» в Поволжье называли капитанов и первых помощников на богатых лайнерах, людей светских и состоятельных.

— Не встречал ли сына моего? Лексей Божедомов, штурвальный.

Весной из Рыбинска написал и запропастился.

— Не встречал, мать, — ответил Роман.

— Беда, — печально кивнула баба. — Такой же он, как ты, — мается от жизни.

— Я не от жизни, мать, — вдруг признался Роман. — Я человека убил.

На бабу это не произвело впечатления. Она судила просто.

— Война всякого на кровь понужает… Но вам, мужикам, легше, и нечего тебе киснуть. У нас батюшка поучает: праздность есть хлеб смущенья. Душа делами спасается. А вот мне-то, бабе, где заделье на войне? Ружжо не дадут. Я бы хоть поварихой к войску пристроилась, да не ведаю, за кого мой Лексей — за белых или за красных… Поехала Николе Якорнику свечку поставить, чтоб не в праздности томиться, а образа в храме нету — отдали кому-то, ироды…

Судёнышко прошло мимо огромной каменной опоры железнодорожного моста, и над трубами поперёк неба проплыл длинный стальной пролёт.