Чтение онлайн

Последний раз она плакала в сиротском доме, когда пинала воображаемую беременную мать свою и кричала в истерике: «Вот тебе уродина, вот тебе, не родись, не родись...».

Потом, когда Несса уже вышла на улицу и жар густо приливал к голове от пережитого потрясения, ощупывая в кармане куртки записку Робин к матери как доказательство, что встреча не была сном или видением, она все еще видела те слезы, дрожавшие на увечных веках убийцы. В какую-то минуту ей показалось, что ради этих сдавленных, скопившихся слез она и стремилась к встрече. У плачущих есть шанс на утешение. А у прощающих — и это уже относилось к ней самой — шанс быть прощенными.

«Прощайте и прощены будете» — так в Евангелие, так должно быть и в жизни.

* * *

У нее был выбор — положить письмо в конверт и отправить по почте. Но то же самое могла сделать и Робин, хотя почему-то через дежурного офицера передала его Нессе. Может, надеялась, что отвезет письмо лично?

Ванесса взглянула на адрес и к удивлению своему обнаружила, что дом, где предположительно жила Камилла Блант, находился совсем недалеко от гостиницы. Нужно было вернуться туда в любом случае, забрать сумку с вещами и книгами, а в восемь вечера Питер, как договаривались, заберет ее на Пен-стейшн. Только что минуло двенадцать — значит, в запасе было по меньшей мере семь часов. Несса села в автобус, первый на обратном маршруте, и на остановке спросила у водителя, как лучше добраться до Брайвуда, и, получив исчерпывающую доброжелательную информацию, восприняла это как добрый знак — надо ехать.

К двум она добралась в грязноватый район с одноэтажными домиками, соединенными один с другим в «паровозики» — так их и называли в народе. Номер 23 располагался прямо напротив остановки, а через дорогу простиралось обширное кладбище, не огражденное даже забором, так что жители имели возможность лицезреть поле надгробных плит — высоких, средних и поменьше ежечасно. Город мертвых прозаически продолжал город живых. Ванесса подумала, как, должно быть, тревожно жить в таком соседстве, напоминающем изо дня в день о неизбежной конечности земной жизни. Но ко всему привыкает человек — вот и на кое-как пристроенной, тесной веранде, в нескольких метрах от могил, как ни в чем не бывало, обедает шумная семья, и едят, и пьют, и шутят, и смеются, и говорят громко...

Несса позвонила в дверь с висящей на большом гвозде железной табличкой с номером 23. Не дождавшись ответа, постучала раз, другой. Ничего не слышно. Она уже собиралась положить письмо в почтовый ящик и порасспрашивать, если удастся, соседей, как на пороге, будто там и была, появилась старая женщина, невозможно худая, с синюшными, морщинистыми щеками и опухшими водянистыми глазками. Седые волосы торчали в разные стороны, рот из-за отсутствия зубов тоже будто отсутствовал.

— Извините, — сказала Несса, — я бы хотела видеть Камиллу Блант...

Старуха взглянула подозрительно прищурившись:

— А вам от нее че надо? — спросила в ответ.

— Я принесла ей письмо. От дочери.

— Какой-такой дочери? У нее нет дочери.

— От дочери Робин.

— Какой-такой Робин? Робин уже лет двадцать, как померла.

Ванесса растерялась, вынула записку и еще раз внимательно посмотрела на адрес. Все сходилось, кроме того, что Робин умерла.

— Нет, мадам, Робин жива. Робин Смит? — она уже начала сомневаться, может, действительно, кто-то что-то перепутал, может даже сама Робин перепутала. Не могла же она издеваться в такой ситуации.

— Че,че, че, кого, кого, кого, — закудахтала старушка, — не знаю я никакой Робин Смит. А дочь у меня была, да, Робин, да была и сплыла, Бог прибрал. Двадцать лет назад. Эмилия узнавала, перед смертью хотела увидеть племянницу свою, сестра моя двоюродная...

— Да может, у вас фотография вашей дочери есть? Я бы узнала — та ли эта Робин или нет. Мне ведь только письмо от нее передать.

— Смит, Смит, — начала перебирать в памяти старуха. — Дед мой был Смит. Но дочь у меня была Блант. Блант. У меня муж был Блант.

— Но, может, она фамилию поменяла, поэтому Эмилия и не смогла ее найти? — высказала предположение Несса. — Фотография у вас есть?

— Фотография, фотография... Вы че из полиции че ли?

— Нет, я... мы... мы в женском приюте с ней жили.

Старуха сконфузилась.

— В женском приюте? Для нищих?

— Да, за Бронксом.

— Ну, я — Камилла, — наконец, призналась она примирительно — Входите, раз так. — И посторонилась, чтобы пропустить гостью. Ванесса вошла и покачнулась от подступившей мгновенно дурноты — изо всех углов несло стойким затхлым запахом грязи, дешевых сигарет и немытой посуды. В доме царил невообразимый беспорядок — казалось, никто не убирал здесь годами.

— Пришаживайтесь, — шепелявя, пригласила Камилла, указав на диван, заваленный тряпками, подушками, тут же стояла тарелка с недоеденным завтраком и раскисшими окурками. — Че ж, если жива, сама не пришла, поштальона послала…

Несса ничего не ответила. Подавив тошноту и брезгливость, села. Хозяйка поплелась к шкафу, долго что-то искала в нем, потом нашла. Это был — весь в пыли — семейный альбом в замшевом переплете.

— Лиштай, лиштай, там ее карточка...

Ванесса открыла альбом и начала просматривать. На четвертой вкладке, на черно-белом снимке маленькая девочка со странным деформированным лицом стояла под низким деревом в клетчатой юбке и жилетке с плюшевым зайцем, которого держала левой рукой за одно ухо. От фотографии веяло неясной грустью, как будто уже тогда фотографу или самой девочке было известно, что последует вскоре за тем мгновением краткого относительного счастья — какие трагедии, какие неподъемные без Бога страдания.

— Это Робин, — утвердительно сказала старуха, уткнув корявым пальцем в снимок.

— Да, это она, мисс Блант. Ваша дочь, мэм, сидит в тюрьме и просила передать вот ... — и протянула письмо.

Старуха растерялась. Почему-то она сразу поверила этой женщине, что-то в ней было такое, отчего невозможно было не поверить.

— Да как же она жива оказалась? Ведь Эмилия узнавала... Сказали — померла. Как из сиротского дома убегла — так и померла. Документ дали... — и совсем расстроившись, засеменила опять к шкафу, видимо, искать свидетельство о смерти Робин Блант.

— Вы не беспокойтесь, мэм, не беспокойтесь. Конечно, вы получили подтверждение, иначе бы... Но, скорее всего, случилась ошибка, какое-нибудь недоразумение, — попыталась остановить ее Несса. — Ваша дочь жива, я ее сегодня видела.

Камилла молча вернулась на место, раскопала из хлама очки и взяла записку в дрожащие руки. Смотрела на листок долго, и по испитому, изжитому лицу ее начала сквозить глубокая судорога, как затяжка на непрочной, обветшавшей ткани.

— А че до июля, а че будет поздно? — спросила она наконец вполголоса. — За че ее посадили? Украла че?