Чтение онлайн

На широкой кровати разметался рыцарь. В бреду он сбил одеяло с груди, скомкал его в ногах. Плотные повязки укутывали часть лица, пострадавшую от удара палицей. То и дело Экроланд тянул руки к носу, но, коснувшись пропитанной кровью ткани, убирал их прочь и стонал от боли. Временами он открывал глаза, совершенно безумные, обводил невидящим взглядом комнату и пытался привстать, тут же бессильно падая обратно.

Стараясь не потревожить шумом больного, Дженна, мягко шагая по ковру, прошла к кровати и медленно опустилась на стул. С жалостью посмотрела на мечущегося рыцаря и осторожно взяла его за руку. Пальцы Экроланда были горячие, словно в его жилах текла расплавленная сталь.

— Милина скоро придет, — негромко сказала девушка, надеясь, что ее слова дойдут до воспаленного сознания. — Потерпи чуть-чуть. Она готовит целебный бальзам.

Поправляя подушку, Дженна случайно коснулась волос рыцаря. Обычно такие славные, золотистые, сейчас они свалялись в бурые колтуны. Она сморгнула слезы и еще раз пожала охваченную жаром руку, хотела было сказать еще что-нибудь утешительное, как вдруг Экроланд заговорил. Дженна впервые слышала такой голос — полный холодного гнева, скрипящий, некрасивый:

— Презираю, — проговорил вначале он негромко, но затем его голос окреп. — Презираю, презираю!

Воспаленный рот искривился, в уголках губ запузырилась кровь, и рыцарь закашлялся. Дженна нерешительно взглянула на дверь. Позвать на помощь? Ее взор вновь переместился на рыцаря, такого слабого, такого больного.

— Шлюха, портовая шлюха! — в голосе бредящего Экроланда сквозило возмущение, и опять — эта странная ярость. Дженна в тревоге склонилась над ним, погладила пылающий лоб и пробормотала слова успокоения, но рыцарь не унимался.

— Дрянь-девка, последний разлив. Чего ты хочешь — порт! — внезапно его тон изменился, и своим всегдашним, ровно-благодушным голосом Экроланд без запинки продолжал, — конечно, Эста. В Медовых Лужайках ты найдешь кров и хлеб. Оставайся, тебя никто больше не обидит. Обещаю!

Тело рыцаря изогнулось дугой, и он почти выплюнул в лицо ошеломленной Дженне:

— А я свое слово держу! Я честный! Честный!

Дженна в испуге отшатнулась, но тут же пересилила себя и придвинулась ближе, ловя размахивающие в пустоте руки и с немалым трудом укладывая рыцаря обратно на подушки. Худо ему, ох худо! Скорее бы Милина заканчивала свое снадобье.

Загремел и упал с прикроватного столика кувшин, снесенный рыцарем. Его губы продолжали что-то шептать, иногда он начинал бормотать, но слова разобрать было невозможно. Тут он резко повернул голову к стене и ясным голосом произнес:

— Ты трус, ясно? Трус и мерзавец, каких поискать. Ничего путного из тебя не выйдет. Прав был Сегрик, тысячу раз прав! Ты — ничтожество, Аткас, и даже Свардак тебя не перевоспитает! Но долг превыше всего… Боги, эти все мысли, как много мыслей, у меня голова уже пухнет от мыслей… Долг, я теперь всем должен!

Дженна наморщила лоб. Она перестала вообще чего-либо понимать. Аткаса в комнате, конечно, не было, но почему Экроланд к нему обращается, да еще и с такими обидными словами? Жаркая рука схватила ее запястье, она даже вздрогнула от неожиданности. Рыцарь смотрел прямо на нее, а сквозь повязку на лице просачивалась и падала на белое белье кровь. Глаза у рыцаря были хуже, чем у самого последнего сумасшедшего, но мгновениями в них вспыхивало осмысленное выражение.

— Суэта, — протянул он опять другим тоном. Сейчас в нем были страсть и удивительная нежность. — Суэта, любовь моя! Почему все вокруг настолько плохо?

— Успокойся, Эри, — с тревогой сказала Дженна. — Тебе станет хуже, если ты будешь и дальше трепать языком. Помолчи, пожалуйста!

Рыцарь слабо улыбнулся и вдруг сжал ее запястье так, что хрустнули косточки. Дженна попыталась выдернуть руку, но он выкрикнул в ее сторону:

— Суэта! Твоя смерть изменила меня… О, как бы я хотел и далее оставаться в неведении! В блаженном, бездеятельном неведении!

Дженна прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от боли. Внутри нее разгорался жадный огонек любопытства. Она подавила в себе порыв остановить Экроланда, заставить его замолчать. Вместо этого она наклонилась еще ближе и положила прохладную ладонь ему на лоб. Экроланд заморгал, пряча под веками мутные глаза. На потрескавшихся губах появилась слабая улыбка.

— Суэта… — в его голосе разлилось блаженство, он откинул голову и попытался поцеловать ее руку. — Ты простила меня, правда?

— Да, — коротко ответила Дженна, чувствуя, что от волнения у нее начинает сбиваться дыхание.

— Я знал, что путь к искуплению будет долог, — поделился с ней рыцарь. — Но я знал также, что рано или поздно он завершится. Моя любовь, с твоим прощением я обрел крылья. Сколько лет ты снилась мне! Теперь мы никогда не разлучимся.

— Никогда, — протянула Дженна, подпустив в голос мелодичности, свойственной, по ее мнению, принцессам.

— Я так и знал, — рассуждал рыцарь, обратив лицо к потолку, — что твоя душа, заключенная в аслатине, получит свободу. Там, в Эстоке, ты освободилась, а сейчас пришла ко мне. Я должен был раньше догадаться и разломать свой меч! Прости же еще раз, — за недогадливость. Сколь же о многом хочу рассказать я тебе! Мне было тяжело, очень тяжело. Поверь, Суэта, это так сложно: быть кротким и смирным, безропотно сносить выпады Теллера, молчать о том, о чем умалчивать нельзя… Я чувствовал себя так, словно руками раздвинул себе ребра, вырвал прежнее сердце и вставил на его место иное, из чистого золота. Оно холодное и колючее, заставляет меня поступать так, как мне не свойственно. Мой же обет связал меня по рукам и ногам, я в западне!

— Какой обет, Эри? — тихо, чтобы не спугнуть его признаний, спросила Дженна, но рыцарь ее не услышал.

— Вначале было сложно. Ты и представить себе не можешь, насколько! Я же не привык быть таким… уступчивым, ты же знаешь меня. Я огляделся вокруг и принялся творить добро. Думал, меня быстро сочтут сумасшедшим и упекут в тюрьму, но этого не произошло. А знаешь, почему?

— Не знаю, — сказала Дженна и погладила рыцаря по волосам.

— Все стали думать, что я чуть ли не святой. Все, но не Рапен. Этот хитрый толстяк меня насквозь видел, видел и недолюбливал. Он понял, что все мои поступки совершаются вовсе не из-за природной доброты… А я пытался стать таким, каким всегда меня видела ты, — не злобным фанатиком Талуса, но мягким и сердечным человеком, защитником слабых, помощником угнетенным. Ты думала, что я и есть такой, что я всегда привечал обиженных и утешал страдальцев. Нет, Суэта! Я был другим, совсем другим! Я хотел быть паладином! Я хотел сражаться на границах Твердикана с порождениями Тьмы! Я хотел уничтожить Сегрика на суде богов! И мне было в тысячу раз больнее быть пораженным от руки Сегрика, чем убивать тебя!