Братья
Шрифт:
Громыхнул дверной засов.
– Арестованная, на свидание.
– Что?
– Вам разрешено свидание. Десять минут.
– Петер?… - сердце сжалось в комок.
– Побыстрее, - произнесла равнодушно надзирательница.
"Побыстрее". Да если бы у нее были крылья!
Она рванулась с места и выскочила в коридор.
– Помедленней, - усмехнулась надзирательница. Ох, уж эти арестованные. Эта, видать, важная шишка. Держат в отдельной камере, велено выпускать в нужник. И не били ни разу.
Гертруда Иоганновна шла по гулким каменным плитам, заложив руки назад, как предписывают правила внутреннего распорядка, а сердце ее, казалось, выскочило из груди и умчалось вперед, туда, где ждет Петер.
Но это был не Петер. В пустой комнате у маленького грубого столика сидел фельдфебель Гуго Шанце. Когда вошла Гертруда, он встал.
– Здравствуйте, фрау Копф.
– Здравствуйте, Гуго…
– Свидание десять минут. Передачу после проверки можно взять с собой в камеру, - сказала надзирательница и уселась за тот же столик.
Шанце стоял и смотрел на Гертруду Иоганновну. Как она изменилась, осунулась, пожелтела. Тюрьма не красит.
И она стояла и смотрела на Шанце. На его длинный милый нос, свисающий на подбородок, на глаза, в которых пряталось сострадание.
– Как поживаете, Гуго?
– Хорошо, фрау Копф, спасибо. Кухню прибрали. Готовим. Кормим господ офицеров прямо в коридоре. Столики, которые уцелели, там поставили. Ресторан-то, ироды, разворотили - по сей день жутко смотреть.
– Большие убытки?
– Большие. От господина Доппеля письмо из Берлина. Я уж, извините, вскрыл. Беспокоится господин Доппель, счетов нет.
– А Пауль?
– В порядке. Обжился, пишет.
Надзирательница вскрыла пакет, принесенный Шанце. Кура жареная. Хлеб. Котлеты. Свежие огурцы. Живут же люди! Она неприязненно разломила хлеб пополам.
– Недозволенного ничего нет? Записочек каких, оружия.
– Помилуйте, милая фрау!
– Я - фельдфебель вермахта великой Германии, - обиделся Шанце.
– Шеф-повар гостиницы фрау Копф. Я самого генерала Клауса фон Розенштайна кормил!
– Я ничего плохого не подумала, господин фельдфебель. Порядок!
– Где Петер?
– спросила Гертруда Иоганновна.
– А кто его знает… Со страху сбежал вместе с собакой.
– Шанце подмигнул.
– Найдется. И этот пьяница, водопроводчик сбежал, сукин сын. Так трубы и не доделаны. Хотел было хозяину его пожаловаться, как вы велели.
– Пожаловались?
– Какое! Замок на мастерской. Все они, русские свиньи, такие: как деньги вперед, так тут как тут, а как отработать - его и след простыл. Всех бы их на веревочку нанизать, камень прицепить да в реку. Скушали бы котлетку, госпожа надзирательница. С продуктами-то нынче не очень. Я вам завтра еще принесу. Такой даме надо цвет лица оберегать!
– Спасибо, господин фельдфебель, - надзирательница улыбнулась.
– Я завтра не дежурю.
– Я и послезавтра принесу. Разрешено госпожу Копф кормить от ресторана.
Значит, Захаренок и Каруселин успели уйти. Петера, вероятно, спрятал Шанце. Уж очень у него хитрый вид. Ах, Шанце, Шанце… Милый мой повар. Пока живы такие, как вы, - жива Германия, настоящая Германия, без коричневой чумы.
– Спасибо, Гуго. Я попрошу доктора Доппеля похлопотать. Вы достойны чина обер-фельдфебеля.
– Рад стараться, госпожа Копф!
– Шанце по-военному щелкнул каблуками. Он понял, что она хотела сказать.
– Десять минут прошло, - неуверенно сказала надзирательница.
– Но если вы хотите…
– Никак нет, госпожа надзирательница. Порядок есть порядок.
Гертруде Иоганновне очень хотелось спросить Шанце: не знает ли он о Фличе? Но она не спросила. И так сказано слишком много.
– Спасибо, Гуго. Я полагаю, что недоразумение скоро разъяснится. Я вернусь, и мы с вами примемся за восстановление нашего дела. Приведем в порядок ресторан.
– Непременно, госпожа Копф.
Гертруда Иоганновна заложила руки назад и пошла обратно в камеру. Сапожки надзирательницы стучали позади.
Через несколько минут она занесла в камеру ровно половину котлет, хлеба, курицы и огурцов. У нее было виноватое лицо.
– Вы уж извините, фрау Копф. Нас там трое.
– Ешьте на здоровье.
– А я принесу вам кофе, который пьем мы!
– сказала надзирательница со значением.
– И если вы утомились - можете прилечь. Я ничего не вижу.
Гертруда Иоганновна кивнула.
– Благодарю вас, госпожа надзирательница.
Ах, какие это были котлеты! Шанце - чудодей!
Она ждала его все следующее утро и бесконечный тягучий день. И вздрагивала, когда гремел засов и отворялась дверь. Но принесли обычный завтрак. Потом суп из брюквы. Она хотела было спросить, не приходил ли кто к ней. Но поняла, что спрашивать глупо. К супу она не притронулась, доела курицу с огурцом. Желудок отвык от нормальной пищи, стал тяжелым, ее клонило ко сну, но лечь она не решилась - дежурила другая надзирательница.
Вечером снова загремел засов. Гертруда Иоганновна сидела на нарах и даже головы не повернула, только поднялась и стояла, безучастно глядя в стенку.
– Идемте, арестованная.
– Свидание?
– встрепенулась она.
Надзирательница посмотрела на нее удивленно.
– С вещами.
Никаких вещей у Гертруды Иоганновны не было. Как забрали ее в вечернем концертном платье, так она в нем и просидела все время. Платье помялось, потускнело.
Привычно сцепив руки за спиной, она вышла из камеры. Туфли-лодочки на высоких каблуках отстукивали шаги.