Чтение онлайн

— Чегось? — из дальнего стойла с щёткой в руке показался мужичонка небольшой в грязном кафтане серого цвета.

— Трофим! — шагнул у нему князь Трубецкой, — Ты Ахметку не видел? — Иван Иванович повернулся к остальным, — Это Трофим — конюх мой. Вместе с Кирей робил.

— Видел. Чего же не видеть. Араба взял, снарядил и ускакал в метель. Не жалко жеребца ему.

— Как Араба?! — аж подскочил Иван Иванович.

— Как ускакал?! — бросился к конюху Ляпунов.

— Так и ускакал, взнуздал Араба, взял седло татарское, то с серебром и ускакал.

— Вот, гад! Гадюку пригрел! — взревел князь Трубецкой.

— Давно ускакал? — оттеснил князя от конюха Ляпунов.

— Давненько. Я почитай второго жеребца обиходил. Давно. До метели ещё. А нет. Была уже метель-то. Я ещё кричал ему во след, мол куда в метель-то. Значится не так давно. Но давненько…

— Тьфу на тебя! — выскочил, озираясь из конюшни сотник, — Ох, что будет на Москве?! Ох, что будет!

Событие двадцать четвёртое

Они сидели вдвоём в гриднице княжьего терема и переписывались, как школьники на уроке со строгой учительницей. Пересветов привык к такому общению с князем Углицким, а вот тот вполне мог бы и говорить, так всегда и беседовали. Только не в этот раз. В этот раз Юрий Васильевич написал литвину, мол, и у стен есть уши. Из-за такого способа общения «диалог» шёл довольно медленно.

Артемий Васильевич проснулся за полдень уже. Так со всеми этими приключениями и уснул под утро. Конюха дворяне его охраны скрутили не вдруг и не просто, только зажав втроём в угол саблями, заставили татя бросить дубину, которую тот изловчился поднять с пола, когда вои по лестнице затопали. Ну, не на пол бросил дубину-то. А в голову одного из воев. И даже попал душегубец, пусть и вскользь. Пересветов и Ляпунов кричали в один протяжный рык: «Живьем брать демона». Наверное. Не мог этого слышать Боровой, но судя по поведению атакующих, кричали они что-то подобное. Могли давно и из пистоля жахнуть, тот же Иван Семёнович имел ведь двуствольный пистолет. Могли саблями зарубить, уж не последних же неумех к нему в конвой старший брат нарядил. Могли, и не зарубили.

Когда конюх, как потом оказалось, выбросил дубинку, то вдвоём дворяне бросились на него, повалили на землю и скрутили. Верёвку не нашли под руками и скрутили разорванной на полосы простынью. Душегубца уволокли вниз на первый этаж, а остальные дворяне из охраны брата Великого князя занялись наведением порядка в опочивальне. Кровать перевернули, поставили на ножки, и лавку заодно поправили, под которой лежало тело брата Михаила. К счастью, тело было не холодным. Монах лежал без сознания, но крепкий череп не раскололся, только чуть кожу рассёк конюх своей дубинкой и оглушил брата Михаила. Его, перевязанного обрывком всё той же простынки, отнесли вниз в людскую.

Сейчас Пересветов описал кратко Юрию Васильевичу историю с удушением конюха Кирилла и исчезновением татарина Ахметки, ускакавшего в метель на дорогущем жеребце Арабе, который по словам князя Трубецкого и действительно был помесью от арабских скакунов и стоил аж пятнадцать рублёв.

«Ищи кому выгодно»! — написал Артемий Васильевич на вопрос литвина, зачем же конюх хотел задушить мальчонку.

«Кому»? — поскрёб себе пером волосы Пересветов сделав целый клок чёрным.

«Трубецкому», — Боровой помотал головой, когда Иван Семёнович захотел забрать листок и написать очередной вопрос, и сам продолжил, объясняя мысль свою, что, дескать, сейчас Трубецкой сидит на кормлении на его землях и правильно подумал, что князь Галицкий решил земли под себя забрать, раз они его наследство, а с чего тогда будет жить сам Иван Иванович? Он ведь из младшей ветви Трубецких, и у него одна — две небольшие деревушки. Да и время Шуйских кончается. Можно просто нищим стать. А можно успеть ещё пограбить его Юрия Васильевича города и сёла и вслед за остальными Трубецкими попытаться сбежать в Литву.

Просто ведь можно решить проблему. Нанять конюха удушить княжёнка, а конюха потом убивает татарин непонятный, который крадёт у князя Трубецкого дорогущего коня и подаётся с деньгами за убийство и конём в Казань или Астрахань.

«И что теперь делать»? — прочитав написанное Юрием и испачкав ещё один клок волос на голове чернилами, накарябал Пересветов.

Взрослый дядька, путешественник и прогрессор, изменивший Русское государство в Реальной истории, спрашивает извечное русское «Что делать»? у пацана одиннадцати лет, который ещё разговаривает так себе и глухой как пробка.

Ну, вам хочется песен их есть у меня.

«Нужно поговорить с народом, с купцами в первую очередь, в Калуге», — написал ему ответ Боровой.

— С купцами?! — видимо вслух поразился Пересветов и прикрыл рот рукой.

«О чём говорить с купцами и народом»?

«О нарушениях. О вымогательстве. О неправедном суде. Об охолопливании. Нужно найти доказательства вины князя Трубецкого», — заскрипел гусиным пером Артемий Васильевич. Заскрипел в прямом смысле. Да он не слышит, но при этом память подсказывала, как это происходит. Будучи историком, решил окунуться, так сказать, в атмосферу и попробовать пописать пером. Более того, даже чернила сам из дубовых орешков сделал. И понял, что Пушкину и прочим Лермонтовым было не просто. А если вспомнить Лопе де Вегу, который пятьсот, кажется, пьес написал, так вообще ему за такой труд памятник нужно ставить. И молоко ещё за вредность давать. Больше всего Борового тогда скрип пера по бумаге раздражал, а не кляксы.

«Сразу доложат князю его люди», — написал почти сразу Пересветов.

«И что в этом плохого»? — ответил ему Юрий Васильевич и продолжил, — «нас два с лишним десятка, в прямую напасть не решится, а вот ошибок, занервничав, может кучу наделать».

«Не лучше ли обо всём Великому князю доложить»?

«Там Дума боярская. И Шуйские, чей человек Трубецкой, сильны ещё. Может всё плохо кончиться. Могут и на убийство Ивана пойти, ну и на моё», — и не выдумывал же Артемий Васильевич. Где царь Фёдор Годунов? Там же два князя непосредственное участие в убийстве Годуновых принимали Василий Голицын и Василий Мосальский по прозвищу Рубец. А Лжедмитрия убили в присутствии Василия Шуйского, и ведь тот его за первый бунт простил и даже из ссылки вернул.

«Нет. Нам нужно здесь болото взбаламутить»! — подвёл итог переписке князь Углицкий.

Глава 9

Событие двадцать пятое

Сотник Тимофей Михалыч Ляпунов трясся в седле под невесёлые думы. Они третий уже день по весенней распутице двигались к Москве. Возки пришлось бросить в Калуге. Первый день обратной дороги Юрия Васильевича и монаха везли на повозке, что изъяли на подворье князя Трубецкого, но непролазная грязь и необходимость вытаскивать её из колеи полной холодной грязи каждые полчаса вынудили Ляпунова обратиться к князю Углицкому и брату Михаилу с просьбой пересесть на лошадей. Дело отлагательства не терпело. Нужно было князя Трубецкого доставить на суд в Москву. Воровство того вскрылось.

Начал всё литвин, коего с собой Юрий Васильевич взял в Калугу. Объехал в городе всех купцов даже не дюже богатых и расспросил, как поставленный сюда на кормление Иван Иванович дела ведёт. А те и давай на князя челобитные нести. Чего только не вытворял Трубецкой. Мало ему то, что по кормлению положено. Он и пытал купцов и даже детей с поруб сажать стал, большую долю в их торговлишке стремясь получить. Да и дворян калужских всячески обирал и холопил. Как узнали те, что купцы жалятся князю Юрию Васильевичу на князя, то тоже потянулись со своими бедами.