Чтение онлайн

Мы находились в калифорнийских горах Сьерра — не в Карпатах. Снаружи валил снег, а не лил дождь, не гремел гром, не сверкала молния. В этой комнате я не видел ни машин странного вида, с выложенными золотыми пластинами гироскопами, здесь не трещали разряды электрических дуг, не бегали карлики с выпученными глазами. Во времена Карлоффа и Лугоши [43] требования мелодрамы понимали куда лучше, чем понимают их безумные ученые наших дней.

С другой стороны, следует признать, что брат Джон Хайнман заблуждался в большей степени, чем был безумен. Увидеть это не составляло труда, но и не вызывало сомнений, что линия между безумием и заблуждением очень уж тонка и перейти ее ничего не стоит.

— Это помещение, — в голосе брата Джона слышались и веселье, и серьезность, — не просто комната, но и единственная в своем роде, не знающая аналогов машина.

— А это всегда беда, — сказал мне Романович.

— Если я представляю себе некий объект и сознательно проецирую образ, — продолжил брат Джон, — машина его получает, опознает, отделяет от остальных мыслей, усиливает мою направленную ментальную энергию в несколько миллионов раз от начальной величины и производит воображенный объект.

— Господи, ваш счет за электричество, должно быть, зашкалил за все мыслимые пределы.

— Счет немаленький, — признал брат Джон, — но все не так уж плохо. Во-первых, повышение напряжения не столь важно, как увеличение силы тока.

— И, полагаю, у вас есть скидка, которая полагается крупным потребителям.

— Это еще не все, Одд Томас, моя лаборатория попадает и под скидки, которые положены религиозным организациям.

— Когда вы представляете себе объект и комната создает его… речь идет в том числе и об упомянутых вами пирожных?

Брат Джон кивнул.

— Разумеется, мистер Романович. Хотите пирожных?

— Пирожные не живые, — русский хмурился. — Вы сказали, что создали жизнь.

Монах стал очень серьезным.

— Да. Вы правы. Давайте не устраивать из этого салонной игры. Речь идет о главном, отношении человека и Бога и смысле существования. Давайте перейдем сразу к главному. Я создам для вас флоппи.

— Что? — переспросил Романович.

— Вы увидите, — пообещал брат Джон и многозначительно улыбнулся.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и нахмурил лоб.

— Вы сейчас это и делаете? — спросил я.

— Да, если мне позволят сосредоточиться.

— Я думал, что вам понадобится какой-то шлем. Со множеством отходящих от него проводов.

— В таком примитиве нет необходимости, Одд Томас. Эта комната точно настроена на частоту биотоков моего мозга. Она — приемник и усилитель, но только моих мыслей, и ничьих больше.

Я искоса глянул на Романовича. Никогда не видел на его лице такого разочарования.

Прошло секунд двадцать, прежде чем воздух стал гуще, будто резко увеличилась влажность, но как раз влаги в нем и не прибавилось. Зато меня сдавило со всех сторон, как если бы мы спускались в океанские глубины.

Еще через мгновение крошечные белые кубики сформировались словно из ничего, как кристаллы сахара формируются на травинке, опущенной в стакан с сильно подслащенной водой. Число крошечных кубиков все увеличивалось, они начали сливаться друг с другом.

Романович и я поднялись, несомненно подумав об одном и том же: а если «флоппи» — ласковое прозвище, которое брат Джон дал ходячим кладбищам?

Волновались мы напрасно. Перед нами сформировалось существо размером с хомяка. Белое, сочетающее в себе черты щенка, котенка, крольчонка. Существо открыло огромные глаза, синие (но не такие хищные), как у Тома Круза, ослепительно мне улыбнулось и что-то промурлыкало.

Открыл глаза и брат Джон, улыбнулся своему созданию, сказал:

— Господа, познакомьтесь с вашим первым флоппи.

В школе в это время, само собой, я быть не мог, поэтому о событиях, которые происходили там параллельно с откровениями брата Джона, знаю лишь по рассказам очевидцев.

В комнате четырнадцать, где Джейкоб продолжает вышивать, брат Костяшки ставит стул в открытом дверном проеме, садится на него, положив бейсбольную биту на колени, и наблюдает за коридором.

Брат Максуэлл, который пятнадцатью годами раньше поставил крест на журналистской карьере, возможно, надеется, что он прошел столь долгий путь не для того, чтобы вновь столкнуться с бессмысленным насилием, которое мог иметь в любых объемах в Лос-Анджелесе, не давая обета бедности.

Максуэлл сидит на стуле у единственного окна. Падающий снег гипнотизирует его, вот он и не смотрит на уходящий день.

Звук, более резкий, чем завывания ветра, и какие-то постукивания привлекают его внимание к окну. С другой стороны к стеклам прижался меняющийся калейдоскоп костей.

Медленно поднимаясь со стула, словно боясь, что резкое движение разозлит незваного гостя, Максуэлл шепчет:

— Брат Сальваторе.

Сидя в дверном проеме, спиной к комнате, брат Костяшки думает о последней книге своего любимого автора, не о фарфоровом кролике и мыше, спасающем принцессу, но все равно удивительной. Он не слышит брата Максуэлла.

Отступая от окна, брат Максуэлл осознает, что оставил обе бейсбольные биты рядом со стулом, на котором сидел. Вновь зовет брата Сальваторе, но не громче, чем в первый раз.

Рисунки костей за окном постоянно меняются, но неторопливо, даже лениво, создавая ощущение, что существо за окном пребывает в некоем состоянии, похожем на сон.

Заторможенность калейдоскопического движения побуждает брата Максуэлла вернуться к стулу, чтобы взять одну из бит.

Нагнувшись, он берется за оружие, в этот момент слышит, как над ним трескается стеклянная панель, и, начиная разгибаться, кричит: