Брат моей подруги

Я не должна была приезжать.

Это решение не родилось в голове — оно выстрелило где-то под кожей, зудящей крошкой битого стекла. Сердце в груди ворочалось тяжелым комом, пока я смотрела на экран телефона. Убеждала себя: все нормально. Просто занят. Просто не слышит. Просто…

Три пропущенных. Еще два. Короткий вибрирующий звук — сообщение.«Я занят, не могу говорить. Позже».

Никаких «люблю». Никаких привычных «зай, не дуйся». Сухо. Отрезано. Как ножом по живому. Именно этот холод сорвал меня с места, заставляя действовать на одних инстинктах.

Я не помню дорогу. Помню только, как ледяной воздух хлестал по щекам, а фонари окрашивали снег в грязно-желтый, трупный цвет. Поднялась на этаж. Замерла перед дверью. Пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладони — мне нужна была хоть какая-то опора, чтобы не развалиться на части прямо здесь.

Хотела быть взрослой. Хотела постучать. Но из-за двери доносилась музыка. Тихая, обволакивающая… и женский смех.

Мир качнулся. Мозг еще пытался выдать жалкую версию о том, что я «накручиваю», но тут раздался его голос. Низкий, ровный. Слишком расслабленный.

— …да, знаю. Но мне вообще уже всё равно.

Слова ударили под дых. Он говорил это так буднично, будто обсуждал заказ пиццы или погоду. Кислород в легких резко закончился, в груди словно поставили ограничитель.

Ключ. Он сам дал мне его два месяца назад, улыбаясь той своей особенной улыбкой:«Ты же моя. У тебя должен быть доступ к моей территории».

Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда громче пушечного выстрела.

Я вошла.

Первое, что впилось в глаза — чужая куртка на вешалке. Черная, дорогая, с мехом на капюшоне. Не моя и явно женская. Внутри всё замерло, как лифт, который резко сорвался и застрял между этажами.

Шаг в гостиную. На диване — девица. Босые ноги, нагло закинутые на подушки, голая кожа бедра… слишком открыто. Слишком по-хозяйски. Она подняла голову и улыбнулась. Ни тени смущения. Ни капли страха. Только скользкий, торжествующий взгляд.

А затем из кухни вышел он. Босой, в одной футболке. Спокойный, как хищник, который не видит в своей жертве угрозы.

— Ты чего приехала? — его голос прозвучал лениво, почти с досадой.

Я смотрела на него и не узнавала. Он говорил со мной так, будто я была досадной помехой, пришедшей забрать зарядку или попросить соли.

— Ты… — мой голос был сухим, надтреснутым. — Ты серьезно сейчас?

Он равнодушно повел плечом. — Ну да. А что?

Девица на диване поправила волосы — привычным, домашним жестом. Она выглядела здесь слишком естественной. Обосновавшейся.

— Кто это? — выдавила я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Он перевел взгляд на нее, потом на меня. Никакой вины. — Это Лана.

Так знакомят с коллегой по работе. Но Лана смотрела на меня внимательно, свысока, чуть приподняв бровь.

— Ты не говорил, что она придет, — протянула она и потянулась к бокалу на столике.

Там стояло два. Один — наполовину пустой. В горле стало горячо от подступающей тошноты.

— Я тоже не думал, — он снова хмыкнул, глядя на меня. — Ты что, следишь за мной?

Я сделала судорожный выдох. — У меня есть ключ от твоей квартиры, придурок… У нас с тобой… — слово «отношения» застряло в горле. Оно было слишком чистым, слишком правильным для этой грязной комнаты. — Между нами было доверие.

Он коротко, по-звериному оскалился.

— Доверие? Серьезно?

В этот момент я поняла. Он не просто изменил. Он растоптал всё, что у нас было, превратив мои чувства из ценности в неудобный мусор.

— Она милая, — Лана вдруг рассмеялась. Нежно, почти ласково.

Это «милая» ударило сильнее любой пощечины. Так говорят о маленьких, слабых. О тех, кого не боятся и не принимают в расчет.

Я резко повернулась к ней:

— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?!

Она склонила голову набок, продолжая улыбаться:

— Я? Я просто отдыхаю. Он позвал.

Я снова перевела взгляд на него. Горло сдавило спазмом.

— Ты позвал…

Он развел руками, и это его «И?» стало финальным приговором.

Внутри поднялось что-то темное. Не слезы — нет, на них не было сил. Глухая, взрослая ярость, которая не требует объяснений. Я шагнула к нему, голос стал тихим, пугающе ровным:

— Скажи мне… Ты вообще хоть раз думал обо мне?

Он прищурился, словно я сказала нелепость. А потом медленно улыбнулся — и эта улыбка была самым мерзким, что я видела в жизни.

— Я думал, ты умнее, — отрезал он. — Но ты, оказывается, такая же, как все.

Холод. Ледяной холод прошил позвоночник. Он не просто унижал меня — он пытался сделать виноватой меня. За то, что мне больно.

— Как все? — переспросила я. — А ты кто? Особенный?

Он подошел вплотную, нависая всей своей массой, обдавая привычным запахом, который теперь вызывал лишь отвращение.

— Не начинай драму. Просто уйди. Мы взрослые люди.

— Взрослые? — я кивнула на диван, на голые ноги этой девицы, на бокалы. — Взрослый человек не приводит другую в квартиру, где лежат вещи его женщины.

Лана фыркнула:

— Ой, какие пафосные слова…

— Заткнись! — я сорвалась на резкий, неровный звук. — Ты сидишь здесь, как королева, но ты просто очередная…

Он резко шагнул вперед, преграждая мне путь. Глаза потемнели, голос стал опасно низким, вибрирующим:

— Эй. Не трогай ее.

Мир окончательно рухнул. Не «успокойся». Не «мне жаль». Не «давай поговорим».

«Не трогай её».

— Поняла, — я отступила на шаг. Руки задрожали, в груди горело огнем. — Поняла. Только знаешь что? Ты не просто изменил. Ты унизил меня так, будто я — ничто. Никто. И этого я тебе никогда не прощу.