Бозон Хиггса
Шрифт:
— Вы скажете, Вадим! — смеялась Анна Тихоновна, влюбленно глядя на него. — Нет еще!
А я смотрел на моего друга и думал: «Как хорошо, что ты у меня есть… что есть еще настоящие мужики, которые подоспеют к тебе, если ты тонешь, и вытащат… с которыми, как говорили когда-то, пойдешь в разведку… да ведь и я для тебя всё сделаю, если помощь понадобится… Но вот об услышанном давеча разговоре — о донесшемся сквозь века плаче из затонувшего Китежа — я тебе, дорогой мой Вадим, не расскажу. Потому что не поверишь, засмеешь, ты же насмешник… Объявишь меня старым фантазером…»
Легли спать. Вадим сразу принялся храпеть, у него было так заведено: легкий храпок, потом свист, снова храпок — и так шло до утра. Сережа повертелся, подтыкая простыню, рядом со мной на широкой тахте. Тихо спросил:
— Олег, а где находится Византия?
— Находилась, — ответил я. — Ее давно нет. На Балканах она была. И на территории современной Турции.
— Там по-гречески говорили?
— Да. Спи, Сережа.
Вскоре он заснул, ровно дыша.
А мне не спалось. Память как бы прогоняла перед мысленным взором картины моей жизни.
Вот мы с отцом выходим из зоопарка, отец медленно идет, постукивая палочкой, и рассказывает, как в конце войны их батальон, участвовавший в штурме Кенигсберга, выбил немцев из тамошнего зоопарка и как тяжело умирал от ран огромный слон. Ну да, человечьи смерти были привычны, обычны, а вот слон…
Память выталкивает пред бессонным взглядом калининградский порт — столпотворение судов разных размеров, округлые кормы, черные борта, белые надстройки, трубы, мачты, нити антенн, стаи чаек в воздухе, пропахшем гнилой рыбой. Я лезу по трапу на одно из судов, сверху мне кричит вахтенный — здоровенный матрос с красным лицом, в затемненных очках:
— Ты к кому, парень?
— К капитану, — дерзко отвечаю.
— А ты ему кто? Сват или брат?
— Я хочу к вам юнгой…
— Х-ха, юнга! Юнги в книжках только остались.
— Пустите меня…
— Видишь? — Матрос ткнул пальцем вверх, указав на плещущийся на мачте флаг — синий квадрат на белом поле. — Через час отход, понял? Вали отсюда, юнга!
Из затемнения, как в кино, выплывает женщина — невероятной красоты лицо, удлиненные колдовские глаза… Чару!.. Под длинными пальцами — раковины, поднятые с морского дна… Твои речи на плохом английском не всегда понятны… но, если я понял правильно, родоначальник людей Ману, которому богиня Сарасвати дала дар речи, оставил на все времена законы — как надо человеку правильно жить… Прекрасная Чару, ты и вправду была в моей жизни? Не ты ли пробудила во мне странную способность к озарениям?..
Но даже и ты, колдунья, не сможешь ответить на вопрос, не дающий мне заснуть: правильно ли я живу?
Мне тридцать шесть, это возраст, в котором миллионы людей уже совершили великие дела, прославившие род человеческий. Ладно, я не Моцарт, не Пушкин, даже не Тукарам, но всё же — что-то ведь нужно было сделать, не обязательно нечто великое… Вон мой друг Вадим — ему покорились ступенчатые испарения, которые почему-то нужны человечеству. Джамиль многие годы кормил москвичей шашлыками и кутабами. Не великие дела, но — дела! А что сделал я? Перевел на русский несколько произведений малоизвестных индийских поэтов, которые прочтут, прямо скажем, немного читателей. Это что — дело жизни?.. Ну, стремился к познанию, прочел целую гору книг — это оправдание моей жизни на планете Земля? Кого я осчастливил своим существованием?
Вот он, вот главный вопрос!
Ольга, дорогая, я поклонялся твоей красоте, и ты любила меня, правда? Holla, Оля! Но в решающие дни нашей любви я улетел… слинял… исчез из твоей жизни… испарился, как утренний туман…
А ты, дорогая моя Катя? На далеком берегу засмотрелся на твое кукольное личико… пригубил дикий мед твоих уст… Вот уже несколько лет мы живем вместе… спим вместе… Но осчастливил ли я тебя? Увы, нет… Всё чаще у нас размолвки, ты недовольна мной… своим неопределенным положением недовольна…
«Что же получается, Олег Хомяков? — думаю я этой августовской ночью. — Выходит, только собой ты был занят… только своей персоной…»
Похрапывает, посвистывает Вадим. В окно стучится ночной дождик. А я лежу без сна, и прошлое мелькает как из окна скорого поезда, и не дает покоя мысль о том, что живу я неправильно.
А как — правильно?
И тут приходит, слетает, вероятно, с неба ответ на мучительный вопрос. Да всё очень просто: назначение мужчины в том, чтобы сделать счастливой женщину.
Утром повторился приступ. Опять вызвали скорую. Молодой врач, белобрысый, с холодными руками, вкатил мне укол магнезии и предложил ехать в больницу. Я отказался.
Анна Тихоновна объявила, что она сама «гипертоничка» и знает, что нужно делать. Она заварила какую-то травку — вернее, смесь трав, названия которых я не запомнил. И принялась отпаивать меня.
Знаете, мне, и верно, полегчало. Возможно, помогло и самовнушение — настойчивой мыслью я призвал себя: а ну, кончай валять дурака!
Вечером позвонила Катя.
— Мне лучше, — сказал я, — но завтра еще полежу. Приедем первого.
— Олег, не обманывай меня! — раздался ее быстрый высокий голос. — Что случилось? Не простуда у тебя! С выпивкой связано? Пьете там, да?
— Нет, Катя, нет. Немного выпиваем. Совсем немного.
— Ты обманываешь! Если сейчас же не скажешь, что с тобой, я завтра же приеду.
— Ни в коем случае, — возразил я, полагаю, решительным тоном. — Теперь, когда мне лучше, могу и сказать: сердце прихватило. Давление подпрыгнуло. Но сейчас лучше — честно тебе говорю. Не волнуйся, милая.
— Ах, Олег… Нанырялся там… Сердце! Забываешь, что ты уже не молоденький.
— Это точно, Катенька. Знаешь что? Купи себе белое платье до пят.
— Зачем? — удивилась она.
— Так принято, чтоб невеста в белом платье…
— Олег, это что — твои вечные шуточки?
— Никакие не шуточки. Я делаю тебе предложение выйти замуж.
Я слышал ее дыхание.
— Алло, Катя! Ты слышишь?
— Да…
— Мы поженимся. Ты родишь дочку. Непременно дочку, потому что сын уже есть. Слышишь?