Чтение онлайн

– А чем плох Васинян?

– Ничем. Хороший солдат, в меру наглый, трудолюбивый. Знаешь, Гога, почему лично я не возражал против него?

– Нет, не знаю.

– А он в «зеленке» как-то с четырьмя узбеками один схватился. Исаков, Алимов, Тактогулов и Каримов со всех сторон на него наседают, а Васинян не сдается, отбивается. Я из дома на шум выхожу, гляжу, а «ара» во дворе к дереву прислонился, пыхтит, потеет и пулеметом отмахивается от них. Схватился за ствол и лупит их прикладом куда попало: Исакову по хребту, Алимову по башке. Они ему: «Убьем „ара“, а он им: «Я вас самих, „чурки“, перестреляю». Ну, я подскочил, пинка Исакову, Тактогулову по яйцам, Васинян обрадовался поддержке, и пинать лежащего Алимова. Пришлось твоему разбушевавшемуся Ашоту оплеуху и пинка за компанию дать.

– За что? Один, как лев, с четырьмя шакалами бился! Он мне жаловался на тэбя, – возмутился Веронян.

– Для профилактики.

– А, что за пида…изм был в каптерке? – поинтересовался Марасканов.

– Игорь, это давняя и неприятная история. Ее замяли за недоказанностью. Слово одного сержанта против слова другого сержанта. Сержант Плахов остался дежурным по роте, когда мы в «зеленку» за украденными бойцами из второго батальона пошли. Постреляли по кишлаку, убитых нам вернули, возвращаемся, а тут в части переполох. Плахов поздно вечером в особый отдел прибежал и говорит, что его склоняет к сожительству Бадалян. Бадалян – дембель, а Плахов полтора года прослужил. Привели их к Петрянику, тот Бадаляна избил и на «губу» посадил, а Плахова в санчасти вначале, а затем в медсанбате от других полковых армян спрятали.

– Правильно! Полгода по госпиталям прячется и в роте не показывается! А может, он все специально выдумал, сачок? – воскликнул старшина.

– Если бы он все выдумал, то заодно на тебя, Гога, показал и групповуху бы вам приписал! – ответил я.

– Вечно у вас армяне – «жопники»! Опорочили всю нацию эти замполиты! – разозлился старшина.

– Почему замполиты? Особист и командир полка лупили Бадаляна, а Подорожник на два месяца на гауптвахту в комнату допросов пленных определил. Если бы не захваченный караван с опиумом, мешки туда под охрану нужно было сложить, то на дембель поехал бы твой земляк из этой камеры, – ответил я.

– Врачи ведь проверяли! Все у Плахова цело, не повреждено. Не было ничего, – возразил прапорщик.

– А ты хотел, чтобы у него что-то порвали? Заднюю девственную плевру? Ха-ха, – заржал громко Сбитнев.

– Ну что вы, в самом деле, издеваетесь, я не это совсем имел в виду. Ай, говорить невозможно серьезно. Склонял он его или не склонял, заставлял или не заставлял – расследования не было! – ответил старшина.

– Если бы провели расследование, то Бадалян сел бы в дисбат, а тебя, старшина, за бесконтрольность с должности вышвырнули бы и из армии уволили, – воскликнул я.

– Хватит, ребята, о Бадаляне, а? – тяжело вздохнул Гога.

– Хорошо, давайте расскажу историю, где согласия никто и ни у кого не спрашивал, – приступил к своему расскажу Пыж. – Весной прошлого года украли бойца из соседнего полка с заставы на Баграмской дороге. Вышел солдат к «барбухайке», проезжавшей мимо, остановил ее и попросил закурить, а затем спросил «чарз» (наркотик), предложил поменять его на две пачки патронов. В машине оказались «духи», они ему по черепу – и в кузов, под кучу тряпок. Завезли в кишлак, оттуда в горы, в банду. Фамилию его сейчас не помню, Исаков, Петров или Сидоров – не важно. Важно, что досталось «бойчине» по полной программе. Банда – человек двадцать, он у них днем носильщиком работал, мешки с едой, боеприпасы таскал. Вечером наркотиками его «наширяют» и в удобную позу: всех желающих в банде удовлетворять. Баб у них нет: женщины все по домам, проституток нет. Вот он их и выручал полгода. Педики-гомосеки проклятые! Это у «духов» запросто.

– Не может быть! Не врешь? – искренне удивился Ветишин.

– Чистая правда. Я со своим взводом в ноябре ездил за ним, обменивать на пленных. Собрали всех наших разведчиков на операцию. Отпустили десять «духов» и в придачу полмиллиона афгани за него дали. Ох, и задница у бойца стала, врачи ужаснулись. Мятежники его подкармливали, чтоб выносливым был во всех вопросах. И днем и ночью. Когда нам пленного передали, то это был уже законченный дебил. Совсем дурной от лошадиных доз наркоты, совсем ничего не соображающий. Инвалид. Особисты его схватили и в разведывательный центр увезли.

– Что за кайф «духам» от мужика? – удивился Ветишин. – Лучше и прекраснее женщины на свете нет ничего!

– Ай, маладой щ-щ-щеловек, пидарастешь, поймешь, как говорят джигиты! – воскликнул, подняв указательный палец над головой, Сбитнев и расхохотался.

– Мужики, я тоже от этой темы пострадал! – нахмурился Марасканов. – У нас повар повара топором рубанул по башке за одно только предложение такой любви! Так же начал к парню младшего призыва приставать: давай да давай! Будешь жить, как король, никто не обидит, а я тебя буду защищать. Поваренок ходил угрюмо, что-то себе думал, а затем обухом металлического топора для рубки мяса сзади по голове как долбанет! Прикрыл его белым поварским халатом и ушел бродить по территории бригады. Дежурный смотрит: повар спит на полу, пнул слегка, а тот и не шевелится, сдернул халатик, а там лужа крови вокруг головы! Одного – в госпиталь, в реанимацию, другого на гауптвахту, а затем в психушку. Педик ожил, очнулся и говорит, что ничего не помнит, отказывается от всего. Чем все закончилось, не знаю, я уже к вам уехал.

– Да, дела! Армию от этого могут спасти только публичные дома. Как в старину, за войсками двигаются бордели, а в обозе – молодые и красивые маркитантки, – улыбнулся, показав покалеченную челюсть, Сбитнев.

– Циник ты, Вова, – сказал я.

– Не циник, а старый солдат, забывший о любви!

– Выпьем, чтоб с нами такого никогда не случалось, ненавижу я этих голубых! – рявкнул новый тост Бодунов.

– Это все, еще на раз, и надо бежать в лавку. А точки давно закрыты, – вздохнул, заглянув на опустевшую посуду, Хмурцев. – Хорошо сидим в первый раз за полгода, может, продолжим?

– Можно, конечно, но как мы будем завтра выглядеть? – вздохнул Сбитнев. – Орденоносцам простят, а нам? Эх, сейчас только в двух местах в стране пить разрешают много и регулярно.

– Это где же? – удивился я.

– В Чернобыле и на атомных подводных лодках вино регулярно дают. Уж в зоне аварии сам бог велел, – вздохнул Володя. – Вы сбрасывались деньгами на ликвидацию последствий?

– Да, после Дня Победы объявили в обстановке секретности о катастрофе. Собрали со всех по пятьдесят чеков и рублей по сто, – ответил я. – Не хотел бы я там оказаться. Сколько ни пей, а яйца все равно фонить и звенеть будут. Какой ты после этого мужик!

– Сочувствую тем, кто там работает. Давайте за них – и расходимся спать, – распорядился командир роты.

Мы готовились к новому рейду, а заменщика Марасканова в последний раз поставили начальником караула.

– Ну, Игорь, ходить тебе начкаром, пока замена не приедет, – усмехнулся я на разводе наряда.

– Посмеиваешься надо мной? – спросил он.

– Нет, завидую. По-хорошему завидую тебе.

– Приезжай в гости, обязательно! В отпуск поедешь и заскакивай. Днем – музеи, вечером – кабаки, оторвемся на всю катушку!