Боулинг-79
Шрифт:
Володя еще больше нахмурился и пробормотал:
– Ладно… Чего уж там тянуть… Все равно надо сказать…
А потом брякнул:
– Тебя не берут в Дрезден.
– Меня? За что?
– Понятия не имею. Твою кандидатуру не утвердили на парткоме.
– Но почему?!
– Ты же знаешь, они там ничего не объясняют. Сказали, нет – и все.
– О господи! А Лилька?
– А что Лилька?
– Она-то едет?
– А почему нет? Ей-то что сделается? Ее утвердили.
Валерка выдохнул в сердцах:
– Скоты.
Рушилась его мечта. Он не пройдет, как европеец, обнявшись с девушкой, по средневековой улице. Он не сядет с ней – глаза в глаза – за столиком на террасе. Они не будут целоваться на мосту через Эльбу.
– Господи, – пробормотал Валерка, – что ж я им сделал-то?
– Не зна-ю, – отчетливо проговорил Володя. – Никто ничего не знает, ни командир, никто. Я ж говорю: они не объясняют. Но, я думаю, это из-за «Бани».
– Из-за «Бани»?! А какая связь?
– Есть такие вроде сведения – ничего определенного, но говорят, – что в парткоме твоя «Баня» не понравилась.
– Гос-споди, но это ж Маяковский! Я ж там ни строчки ни добавил, ни убавил! Про него даже Сталин сказал: лучший, талантливейший поэт нашей эпохи!
Володька вздохнул:
– Вот именно…
– А что? – встрепенулся приятель.
– Эх, напрасно я тебе сказал… Кто знает, что им там в голову взбредает, в этом парткоме…
– Дрезден и Маяковский – какая связь?!
– Откуда я знаю!
– Они, что, там, – Валера вскинул перст к потолку, – теперь боятся, что я в ГДР Пастернака на сцене поставлю?.. Или Солженицына?!
– Не ори. И не дури.
– Да-а… – протянул Валерка. – Гребаная советская власть…
Совершенно центрально замечено, – вздохнул Владимир. – Именно гребаная… Но ты же знаешь, будешь на нее ножку подымать – неприятностей не оберешься.
– Ну и пусть.
– Из комсомола вышибут.
– Ну и хай с ним, с твоим комсомолом.
– Так ведь тогда и из института – тоже.
– Ну и хай с ним, твоим институтом.
– Ладно, чувачок, не дури. Я понимаю, обидно. Но даст бог, через год поедешь. Вся эта история забудется, и поедешь.
– Не стану я у них больше заграницу эту шкребаную клянчить. Никогда!
– Все, старичок, давай забудем. А зато смотри, что у меня есть.
И Володька раскрыл свой дипломат – а там одна к одной стояло шесть бутылок пива «Старопрамен». Настоящего! Чешского!
Это была сенсация.
– Откуда?! – выпучил глаза Валерка.
На «трех ступеньках» 8 давали. По три в руки, но я там ребят упросил, мне доппаек взяли.
Чешское пиво, конечно, не могло скрасить известия, принесенного Володькой, однако оно приятно оттенило его горечь.
8
В народе так назывался близлежащий к МЭТИ винный магазин
И в тот вечер Валерка впервые в жизни напился до беспамятства. Остались в памяти какие-то обрывки. Они сидят в комнате Бонифация, провожают парня – его отчислили, и завтра он уезжает в родной Донецк. Зачем-то пьют с ним на брудершафт, хотя и без того всю жизнь, естественно, были на ты.
Вот они маршируют с Бонифацием и Феликсом по ночной Москве. Водки, само собой, не хватило, и они идут в таксопарк: всем известно, что у таксеров в любое время ночи можно разжиться огненной водой по червонцу за бутылку.
А все прочие события вечера и ночи вылетели из Валеркиной головы напрочь.
Он даже заснул на своей койке в «скафандре» – то есть не раздевшись.
И Лиле не позвонил – хоть она и ждала в тот вечер его звонка.
Они встретились с Лилей через день на их месте-у памятника Героям Плевны. Медленно брели вниз по бульвару к площади Ногина. Валерка поведал любимой, что в Дрезден его не берут.
Она возмутилась:
– Мерзавцы!
А потом в сердцах взмахнула рукой:
– Тогда я тоже не поеду!
Хоть такая реакция была Валерке приятна, он воскликнул:
– Да ты с ума сошла! Это ж заграница! Может, у тебя такого шанса в жизни больше не появится!
– Появится, дорогой, появится. Мы еще вместе с тобой куда-нибудь съездим. Да не куда-нибудь, а в Париж, Рим, Лас-Вегас!
– Да? Что-то мне не верится… Да и когда это будет! А ты поедешь – сейчас, этим летом! Вещей себе накупишь! Мне чего-нибудь привезешь. Страну чужую посмотришь.
– Ох, Валерка… – вздохнула она. – Зря вы все это затеяли. Чует мое сердце – не к добру эта поездка.
За день до отъезда в Дрезден с командиром отряда случилось несчастье, которого каждый боец втайне боялся: его скрутил приступ аппендицита. Как ни старался он отлежаться, как ни глотал аспирин, ни молился, чтобы само прошло – его отвезли в больницу с угрозой перитонита и в тот же день оперировали. Ехать за границу он никак не мог.
Володя посетил его в госпитале. Командир лежал на койке со слезами на глазах – не столько от боли, сколько от обиды на судьбу, которая таким извращенным способом перекрыла ему дорогу за границу. Володька говорил ему положенные слова утешения, а сам думал только о том, как бы не выдать свою радость. Подобрать за день до отъезда нового командира, сделать ему паспорт и визу партийные органы никак не успевали. Функции верховного главнокомандующего отрядом переходили к Володьке. На него сваливалась невиданная власть – и дикая ответственность.
И вот за час до отъезда он построил своих бойцов – всех, как положено, в стройотрядных курточках – на площади Белорусского вокзала. Ворчание и галдеж пресек, устроил перекличку – надо, чтоб парни и девушки с самого начала почувствовали Дисциплину.
…А вечером следующего дня поезд пересек освещенную как днем широченную контрольно-следовую полосу, ряды колючки и сторожевые вышки, простучал по мосту над темной рекой. В вагоне зааплодировали, а потом, не сговариваясь, грянули «Гимн Советского Союза».