Борьба за мир
Шрифт:
Он вскрикнул. Нет, не вскрикнул, а так закричал, что у него что-то лопнуло в горле, и, весь сотрясаясь, вскочил на ноги.
Крысы моментально рассыпались.
Обильный пот хлынул с него… Рубашка, даже гимнастерка под мышками и на груди стали мокрыми. Чуть пошатываясь, он привалился к стене. Так он и стоял несколько минут, еще ничего не понимая, только думая, не сон ли это. Затем поднял голову, посмотрел вдаль.
Вдали, за оврагами, в вечерних сумерках виднелись танки. Они громоздились и на поле, где впервые прилегли передовые отряды, и вправо, на пригорке, куда ушел со своим штабом Михеев.
«Значит? Значит, страшный был бой… — подумал Николай Кораблев и только тут полностью пришел в себя. — А я здесь один… И эти крысы… Нет, нет! Отсюда надо бежать. Куда? Где они? Наверное, уже там, впереди…» — Он опустился на четвереньки и выбрался из блиндажа через пробоину, потому что ход в блиндаж был завален. Выбравшись, он свободней вздохнул, но, вспомнив про крыс, с отвращением передернулся и тем же путем, каким уходил от блиндажа Михеев, направился в овраг.
В овраге с изуродованными краями было тихо. Вначале Николаю Кораблеву попадались только глубокие воронки, но как только он отошел метров сто — сто пятьдесят, так сразу на него пахнуло тошнотворным, трупным запахом. Он зажал нос и заспешил, чтобы выбраться из оврага на поле, намереваясь пересечь его, обойти изуродованные танки и таким путем добраться до Михеева. Но, пройдя еще несколько метров, ища берега, по которому можно было бы выбраться в поле, он вдруг попятился: всюду лежали трупы. Они лежали, то распластавшись, то свернувшись клубком, словно что-то пряча у себя на животе; иные лежали просто и вольно, как бы намеренно прилегли отдохнуть. А вон совсем разорванные… где рука, где нога…
Николай Кораблев поднялся на берег и еще раз посмотрел на тех, кто навсегда остался тут, на дне оврага. И не слышал он в эту минуту трупного, тошнотворного запаха. Он стоял на берегу, сняв с головы пилотку, и шептал:
Вот где вы, друзья мои, полегли… безыменные герои! Придет день, мы будем торжествовать победу… А вы? Нет, мы будем чтить память о вас, друзья мои!
И он вспомнил, как в конце прошлой войны, когда Германия была покорена, заболтали о мире такие деятели, как Ллойд-Джордж, Клемансо, Вильсон, и прочие. Болтая о мире, они готовили новую войну. «Принесем ли мы миру мир? Осилим ли мы тех, для кого война «мать родная»? — и в эту секунду Николай Кораблев услышал, как около него запели пчелы: одна, другая, третья. «Так поздно — и пчелы!» — подумал он и тут же почувствовал, как что-то ущипнуло его за край ладони. Он посмотрел ка ладонь. Из нее брызнула кровь. Догадавшись, что это кто-то в него стреляет, он упал на землю. Полежав несколько минут, перевязав платком руку, он, боясь наскочить на мину, пополз туда, откуда хлынула на врага дивизия Михеева.
«Может, кого-нибудь там встречу…» — подумал он и, спустившись в овраг, встал, шагая осторожно, все так же боясь нарваться на мину.
Выбравшись из оврага, Николай Кораблев увидел справа изуродованный, почти снесенный лес и несколько пушек. И он смело зашагал к пушкам в полной уверенности, что обязательно кого-нибудь около них встретит. Но когда подошел, растерянно остановился: он узнал ту батарею, у которой перед боем они были вместе с Анатолием Васильевичем, и вспомнил, как командарм беседовал с артиллеристами. Да вон у дороги и их пушечка. Она, раздавленная какой-то силой, распласталась… И около нее три человека. Вон тот маленький артиллерист, который так заразительно смеялся, хватаясь за живот. А этот — с крупными руками, как у «Вакулы-кузнеца». А вон тот — молчаливый, где же их заяц «Микитка»?
Николай Кораблев повернулся и посмотрел вдоль опушки.
Да. И там все изуродовано, примято, убито… Новое — только широкие следы от танков, а вон и танк «тигр». Он стоит позади батареи мертвый. Впереди же батареи метрах в ста — двухстах «кувшинчики», а около них и дальше поле усеяно танками.
Ого! — тихо позвал Николай Кораблев. — Ого! — громче произнес он и крикнул: — Ого-о-о-о!
Никто не отозвался.
«Значит, наши все там, на высоте», — решил он и в сумерках пошел вперед, на «танковое кладбище».
Тут были всякие: маленькие и крупные, с яркими красными звездами на боках и мрачно-черные, тупорылые «тигры». Вон из-под одного виднеются ноги. Придавленные в коленях, они приподнялись, да так и остались торчать в воздухе. А это вот уже не танк, а груда сгоревшей стали и железа. Как все это горит! А с этого какая-то страшная сила снесла башню, завернула ствол пушки, изогнув его в дугу… И вдруг Николай Кораблев отступил на несколько шагов: из-под накренившегося танка показалась маленькая саперная лопаточка.
В то время когда вражеская артиллерия обрушила ураганный огонь на поля, овраги и леса, Михеев со всем своим штабом уже переправился на левый фланг дивизии и сидел перед рацией, вызывая командарма.
Туго, туго, товарищ первый! — прокричал он, заслышав голос Анатолия Васильевича.
О том, что Михееву будет «туго», Анатолий Васильевич знал еще вчера, когда отдавал приказ повернуть дивизию на Орел. Но в данный момент командарм ничем помочь ему не мог: за этот месяц боев его армия «вымоталась», «поредела», а так называемые «неприкосновенные резервы» ему положено было пустить в дело только после взятия Орла.
Держись!.. Насмерть!.. И чтобы ни одного немецкого танка на нашей стороне!.. — приказал он.
Михеев опустил отяжелевшие руки. Ему стало все убийственно ясно: командарм не поможет; две трети дивизии, отрезанные огнем артиллерии и минометов, залегли перед высотой — это было равносильно пленению; ночью немцы разбомбили мост через реку, и машинам со снарядами пришлось скрыться в лесу и там поджидать, когда саперы восстановят мост. Михеев знал, что у артиллеристов есть свой неприкосновенный запас снарядов, который они всегда берегут для удара «в лоб врага». И Михеев, взвесив все, сказал про себя: «Не теряться при трудностях!» — затем вскочил с походного стульчика и крикнул, обращаясь к своему штабу:
Принять круговую оборону!
Тогда артиллерия пришла в движение, располагаясь на танкопроходимых местах, а впереди ее засела пехота.
Взвод Сиволобова, от которого осталось всего четырнадцать человек, расположился неподалеку от опушки леса, перед батареей. Пехотинцы быстро окопались, то есть каждый построил себе «кувшинчик» и скрылся в нем. Скрылся и Сиволобов. Уютно устроившись в окопчике, он вскоре выглянул оттуда и осмотрелся. Справа от них — шоссейная дорога Мценск — Орел, прямо — поле, гладкое и ровное, как ток, левее — овраги, извилистая речушка с крутыми берегами… И Сиволобов опытным глазом определил, что танки пойдут не по дороге и не через овраги, а именно вот по этому ровному полю.
Ну, ну! Живем! — сказал он своему соседу, молодому бойцу Сереже. — Живем, говорю, Серега! Только не турись!
Это чего, дядя Петя, «не турись»? — спросил тот.
Так у нас на Волге говорят. Не торопись, значит, не беснуйся. Бей в переносицу врага, как медведя. Заторопишься, руки затрясутся, мазать будешь. А промазал, тебя — хлоп! — И Сиволобов смолк, видя, как в полукилометре от них появился танк «тигр».
Знакомец наш, Серега! — пошутил Сиволобов. — Братка тому, которого мы с тобой полонили. Вишь, форсит, дескать, мне все нипочем и все трын-трава!