Чтение онлайн

— Рад за тебя, Витя. Хорошо, что хоть у кого-то все хорошо.

— Анатолий, у вас неприятности? Что-то случилось?

— Да уж, случилось, — я вышел в коридор, — сын у меня заболел, да на фирме творится не знамо что.

— А что с сыном?

— Подозрения на лейкемию.

Трубка молчала, но странное дело, я чувствовал, что этот мало знакомый мне человек искренне переживает. И это молчание было лучше любых слов.

— Толя, держись. — Виктор говорил очень тихо. — Может быть нужна моя помощь? Ну я не знаю, съездить куда-нибудь, с ребенком посидеть, привезти, отвезти.

— Витя, спасибо. Спасибо за поддержку. Извини, я сейчас занят. Очень рад за тебя и жену. Обнимай ее и Настеньку целуй — забавная она у тебя.

— Толя, все будет хорошо, вот увидишь!

— Посмотрим. — Я вернулся в кабинет Малыша.

— Толян, ты это… Я ерунду сказал. Прости, братан.

— Бывает. — Я уже успокоился.

— Забыли?

— Проехали.

— Короче, Толян, такое дело, к разговору подключился Володька. — Нету толка базарить о том, кто прав, а кто виноват, но попадалово у нас конкретное. По-тихому все обстряпать не удалось. О нашем деле доложили московскому прокурору. Он взял дело под свой контроль.

— А он что не берет? — Резонно возразил я.

— Толян, а ты прикинь, сколько он может запросить! — Малыш опять начинал горячиться.

— Так, братва, ша! — Смирнов никак не хотел расставаться с прежней лексикой, которую приходилось использовать в начале наших славных дел. — К нему еще подходы надо найти, а за это время мы сами можем оказаться под прицелом. — Я инстинктивно поежился. — В общем думаем, размышляем, мозгуем: у кого какие каналы остались, кто куда и где может подмазать, надавить. И, Толян, тебе бы с Пистоном еще разок встретиться.

При мысли о Пистоне меня передернуло.

— Если он захочет встречаться. Ты же знаешь эту гниду: чуть жареным запахнет, он в отпуске — в своем домике на Кипре, или в больнице с давлением. Ладно попробую.

Я встал и направился к двери.

— Толян, это, — окликнул меня Малыш. — Тебе, может, помощь нужна?

— Доктор, бабки, еще чего? — Добавил Володька.

— Спасибо, братаны, пока ничего не надо.

Через два дня были готовы анализы. Подтвердились худшие опасения. У Пашки была лейкемия. Болезнь развивалась стремительно. Сынок уже мало вставал с кровати, все больше лежал. У него была сильная слабость, приходилось несколько раз в день менять белье и простыню. Через неделю была назначена дата госпитализации. Людка ходила хмурая, мы почти не разговаривали. В нашем доме, где и счастья-то не было давно, теперь поселилось горе.

На работе дела шли под откос. Над нами нависли тучи. У Сыромятникова неожиданно оказались очень крутые покровители. Делом заинтересовались в Генпрокуратуре России. Недавно к новому номинальному директору завода приходил следователь прокуратуры. Шутки закончились. У Малыша тоже не все ладилось с продажей пионерского лагеря. Проблемы с оформлением документов. Впрочем, я бы не удивился, если эти проблемы были вызваны звонком «сверху». У меня были гадкие предчувствия, я все чаще вспоминал о Вере, пока, наконец, не решился ее навестить. Это произошло как раз накануне госпитализации Пашки. Людка была хмурая и неразговорчивая, я не лез к ней, понимая, что для матери это очень тяжело. У самого на душе было противно — хуже некуда.

— Не, ну почему я должна ложиться в эту долбаную больницу? — Людку прорвало, а я не сразу понял смысл сказанного.

— Чего? В смысле?

— Ну чего, чего! Ты прикинь, больница, вонища, сиди там как в тюрьме.

— Люда, ты ничего не забыла? У нас сын болен! Очень серьезно болен! Ты о чем вообще думаешь?

— Не тебе же в больнице торчать! Ты хоть представляешь, какая там еда будет?

— Да ты свихнулась совсем! — Я не выдержал, подскочил к жене, схватил ее за плечи и как следует встряхнул, — я вам с Пашкой отдельную палату оплатил — телевизор, холодильник, туалет, душ. И вообще, хоть в сарае жить, лишь бы ребенок выздоровел.

— Ну да, меня в сарай, а ты тут шлюх в дом таскать будешь. Хорошо устроился!

— Какая же ты сука! — Я схватил со стола сигареты и выбежал на улицу. Больше разговаривать с женой было невозможно, не ровен час опять врезал бы ей по физиономии. Вот тогда-то, немного успокоившись после пары затяжек, я и принял решение поехать к Вере.

Вечером Людка пошла спать в гостевую комнату. «Мне надо выспаться, а Пашка лягается ногами во сне», — такой был ее комментарий. Я долго гладил взъерошенную головку сына, постанывающего во сне, и думал. Мысли были одна тяжелее другой — больной Пашка, проблемы на работе, Людка… У нее, кажется, опять кто-то появился: в очередной раз я заметил перемены в своей благоверной — блеск в глазах, новые духи, частые уединения для разговора по телефону. Нет, не то чтобы я ревновал. Ревновать имеет смысл, когда любишь, когда боишься потерять. При мыслях о жене и ее личной жизни появлялось такое гаденькое чувство. Ощущение грязи, нечистоты, отвратительного запаха. Похожее чувство появлялось у меня при встрече с Пистоном. Я, кстати, виделся с ним накануне, и мне очень не понравился тон беседы. Мне показалось, что давний знакомый ведет двойную игру.

— Ох… — Прошептал я вслух. — Господи, спаси и сохрани!

Утром я отвез сына с женой на Каширку. Людка за всю дорогу не проронила ни слова.

«Ну как же, если у нее новый хахаль, то ей теперь не до больницы и не до сына. Сука!» — при этих мыслях руки впивались в руль мертвой хваткой.

«Не кочегары мы не плотники, но сожалений горьких нет…» — ожил мобильник аккордами известного советского шлягера. Звонил кто-то из компаньонов. Так и есть — Володька: на экране телефона появилась его физиономия.

— Да, Вован, слушаю.

— Толян, у нас проблемы. Ты скоро будешь в офисе?

— Что случилось?

— Не по телефону. Тут следак приехал из прокуратуры, больше ничего не скажу, приезжай.

— Мне тут в одно место надо заскочить, дело очень срочное.

— Толян, какое дело?! Ты обалдел? У тебя 15 минут!

Такой тон разговора мне совсем не понравился.

— Вовик, ты забыл, с кем говоришь, я не твоя секретарша Аллочка! — Я прекрасно знал, как Володька ненавидит это имя «Вовик», и сказал специально, чтобы уколоть. Мой визави отключился.

— Ну и ладно, командир нашелся, начальник елки-палки!

Я уже съехал с Третьего кольца, выехал на набережную. Вот и знакомая площадка, которая была абсолютно пуста. Ни Веры, ни матраса, тюков и полиэтилена. Все чисто подметено. Я облокотился о перила парапета и уставился в черную водную рябь. Что делать? Я ожидал чего угодно, но только не этого. Вера всегда была здесь, когда я нуждался в разговоре с ней.

По набережной шли два милиционера. Я подошел к ним и предъявил удостоверение помощника депутата Госдумы. Стражи порядка подтянулись и уставились на меня вопросительными взорами.