Чтение онлайн

Дальние дозоры заранее сообщили о приближении к Доростолу великого византийского воинства. Выйдя от стен града на треть гона, русско-болгарские вои встали на пути ромеев.

– Они, видно, хотят заманить нас в ловушку, – подозрительно глядя на выстроившихся скифов, произнёс Варда Склир. – Иначе зачем выходить из-под защиты крепостных стен, ведь перевес в числе воинов на нашей стороне.

– Мне кажется, что действия этих варваров порой вообще противоречат здравому смыслу. Поэтому я уже ничему не удивляюсь, имея дело с ними, – ответил император, озабоченно наблюдая, как его воины спешно перестраиваются из походного порядка в боевой.

Впереди выстроились гоплиты, по бокам тяжёлые катафракты, сзади, прикрываемые гоплитами, лучники и пращники. Они-то первыми и начали атаку, засыпая ряды россов тучами стрел и камнями. Но передние ряды варваров, вооружённые большими, почти в человеческий рост, щитами и ощетинившиеся копьями, представляли единую непробиваемую стену. А в средине пехотинцы тоже прикрывались щитами, посему урон был небольшой.

Тогда император велел трубить сигнал о начале битвы. Цимисхес решил сразу ошеломить, запугать и смять непокорных скифов, пустив против главных сил врага свою тяжёлую армаду. Глубоко вспарывая копытами землю, медленно шли закованные в железо кони, на которых уверенно восседали облачённые в надёжную броню катафракты. За ними ровными рядами двигались пешие гоплиты. Всё дышало силой и уверенностью, один вид железного воинства должен был вселить страх и подавить всякую мысль о сопротивлении. Но русы и болгары не бросились наутёк и даже не шелохнулись в своих рядах. А когда зазвучали их турьи рога, то устремились навстречу железным воям столь решительно, будто сами были облачены в ещё более прочные доспехи. Их, кажется, даже не очень смутило то, что с расстояния, на котором славянские лучники обычно наверняка поражали врага, сейчас многие стрелы отскакивали или застревали между пластинами панцирей тяжёлых ромейских воинов. Вот уже первые ряды сошлись на расстояние копья, загремело, заскрежетало железо, ударяясь одно о другое и высекая искры, и закрутилась жесточайшая схватка врукопашную. Воины разразились боевыми кличами, а раненые стонами и предсмертными воплями. Боевые кони норовили, храпя, затоптать врагов тяжёлыми копытами. Русы и болгары старались изловчиться и использовать свою быстроту и подвижность против не столь поворотливых тяжеловооружённых ромеев.

Святослав зорко следил за ходом сражения, как всегда, не только очами, но и сердцем, и чутьём неуловимым, которое позволяет воителю загодя упредить замысел врага, не давая ему воплотиться на поле бранном. Потому как только от первого «железного» удара греков поколебались русские ряды, князь с небольшим отрядом бесстрашно устремился вперёд, и воины пехоты, словно испив живой воды из священного источника, крепче сомкнулись стеной, не пропуская неприятеля, а потом стали теснить его.

Цимисхес тоже всем своим существом ощущал битву и, подобно Святославу, бросался с подвижным резервом то в одну, то в другую горячую сечу, воодушевляя своим появлением ромеев. Наконец, видя, что многократное превосходство в числе воинов не даёт желанной скорой победы, он велел распустить священное знамя Империи и снова, поспевая везде, личным примером ободрял воинов, останавливал дрогнувших и бегущих, копьём указывая им путь в средину россов, изо всех сил стараясь свершить перелом в сражении.

Крики, стоны, лошадиное ржание, лязг брони и звон мечей стояли над полем. Кровь лилась ручьями, падали мёртвыми сотни и тысячи тел, а клинки всё блистали без устали, летели сулицы, и вздымались копья.

И опять русы под натиском превосходящего числом и железной бронёй врага стали отступать к Доростолу.

По знаку Святослава запели турьи рога, и из града вылетел княжеский Гординский полк – самый лепший из всех полков киевских. А впереди храбрейших витязей летел Зворыка, прозванный врагами Волком, вздымая в деснице меч, а пустая шуйца его сорочки трепетала по ветру.

Залюбовался князь своим полком и воскликнул:

– Твои, Цимисхес, «Бессмертные» с головы до ног в броню закованы, а наша броня – храбрость воинская, Перун Небесный и боги славянские! Вперёд, братья, слава Перуну!

Пролетел Гординский полк сквозь расступившиеся ряды русов и врезался во врагов с такой силой и яростью, что мечи их разрубали греческую броню, сносили головы и отсекали руки, работая, будто железные мельницы смерти. Ромеи дрогнули и отошли. Поле битвы осталось усеянным мертвецами, шлемами, сломанными мечами, щитами и копьями и множеством раненых.

– Княже, – позвал кто-то, – тысяцкого Зверобоя нашли, твоего прежнего старшего стременного.

Чрево темника было пробито копьём, и он сильно страдал.

– Княже, – прохрипел он, узрев Святослава, – дозволь пожать руку твою… и добей меня своей милостью…

Князь, наклонившись, поцеловал Зверобоя в лоб, сжал его руку, а затем, подняв меч, пронзил остриём храброе сердце стременного.

Многих воев не стало в том сражении. Едва собрали раненых, восстановили порядок в рядах, как греки пошли на новый приступ.

Опять мечи зазвенели по латам и загремели по щитам. Отчаянно сражались греки, и упорно оборонялись русы. От пыли и топота померкла синяя сварга, прах встал над Доростольской долиной, пали иссечённые цветы и травы, а земля колебалась, казалось, до самых недр.

Снова отошли греки. А русы пошли по полю собирать своих убитых и раненых и отправлять их в град, а греков несли и бросали в синий Дунай. Был уже обеденный час, из града явились жёны, неся еду и питьё, и русы ели почти на ходу.

Вдруг некое волнение пошло по рядам – воины увидели Переяславского Могуна со жрецами, которые, двигаясь меж уставших защитников, пели славу богам. Могун, беря подножный прах, бросал его на четыре стороны и молвил громким гласом:

– Не одолеть вас врагу, витязи русские, ни с полудня, ни с полуночи, ни с восхода, ни с захода. Нынче зрел я пророчество богов наших, кои рекли, что с честью покинете вы поле сие, и враги не одержат победу. Слава богам нашим!

– Слава! – отвечали, воодушевляясь, полки.

И опять возгорелся бой.

Целый день шла битва, и греки ходили на приступ двенадцать раз. И двенадцать раз успех склонялся то на одну, то на другую сторону.

Вопреки всем здравым расчётам и законам войны, кои император Цимисхес впитал в себя во многих битвах с персами и арабами, его доблестная армия не могла одолеть варваров. Это было необъяснимо – ни страстные молитвы к Господу Иисусу и Пресвятой Богородице, ни разумные доводы никак не помогали и не могли объяснить происходящее.

В конце дня, отчаявшись перехватить инициативу, Цимисхес собрал всю конницу, присоединил к катафрактам своих «Бессмертных» и велел скакать на противника во весь опор.

Громко затрубили медные трубы, раздался глас императора, призвавший воинов показать свою ромейскую доблесть, и железная лавина неудержимым валом покатилась на Святославичей, круша, топча и повергая наземь тесные ряды россов один за другим. Передовые ряды были сокрушены почти полностью. И опять вылетел Гординский полк со Зворыкой, кинулся навстречу врагу и оказался на самом острие железного вала. Ещё отчаянней бились витязи, да только мало было их, и таял полк, словно льдинка в горячей воде. Видя, что стальная армада ромеев входит в средину его войска, как кинжал в обнажённое тело, Святослав велел отступить в Доростол и закрыл град.