Болеро
Шрифт:
И грани зеркал многократно отражали его сияние, его улыбку, его торжество…
Магия присутствовала во всем. Она легким дымком благовонных палочек из ашрама обволакивала и завлекала туда, где далекими отголосками воспоминания струилось его будущее. То будущее, которому еще только предстояло свершиться.
Магия змеею втекала в душу. И тогда холодок ужаса вонзался в сердце. А по гусиной коже на руках становилось понятно: еще немного и выстрелят, выткнутся перья!
«Вот и хорошо», — думал он. — " Когда исчезают руки, им на смену приходят крылья. Но где взять силы выдержать ту боль, которая предшествует появлению крыльев? Крыльев, хлопающих навстречу мудрым, как суфии и как песчаная пустыня, безграничным звукам пронзительного «Болеро»?!
Отголосок того самого будущего был узнан в музыке! Он был воспринят каждым толчком замирающего сердца. Его собственного сердца. Его собственной боли. Его Торжества. И его Скорби… Торжества Человека над тем, что называло себя таковым, а теперь было повержено в этой битве. Это была торжественная скорбь победителя.
Он стоял на краю скалы. И он провожал душу поверженного им Демона.
Как умел, так и провожал. И никакое Бордо [1] тут было ни при чем. Просто, это было знание, заключенное в традиции. Он провожал родную душу, как сотни, тысячи раз провожали его…
1
Бордо — Эзотерический трактат, заключающий в себе Техники Тибетских Мастеров, по препровождению души, оставившей тело в Небесные чертоги…
— Летим! — Вдруг крикнула его нетерпеливая любовь, ревниво метнувшаяся ему навстречу.
И земля ушла у него из-под ног.
И он забыл, потерял себя.
На какое-то мгновение он забыл, что из гусиной кожи уже выткнулись перья. Забыл, что стал крылатым. И взлетел только после того, как успел удивиться тому, что стало с его телом…
Это место, где протекает такой же теплый, как и пролитая здесь кровь, ручеек, ему показал гарцующий на жеребце арапчонок.
Той сидел неподвижно в позе «лотоса».
Неожиданно для себя он почувствовал запахи. Они появились на гребне звуков, привносящих из мира в мир то причудливые образы, то самые неожиданные атрибуты творящейся наяву сказки. Или магии…
4
…Это были обычные запахи.
Запахи раскаленной хамсином пустыни. Обыкновенная вонь, что повсюду сопровождает многочисленные караваны. Караван, плетущийся ему навстречу, не был исключением.
Воняло свалявшейся верблюжьей шерстью; воняли давно немытые человеческие тела; потом и испражнениями вонял песок.
С тех пор, как выступил в путь этот караван, мало что изменилось. Добавились, разве что, запахи гари, масел и бензина. Все эти запахи давно никого не смущали. Только невежд могли оттолкнуть они. Ведь то, что скрывал за этими запахами караван, привлекало к нему разный люд. Ведь среди прочего, было здесь все, что необходимо любому магу Могущественного Востока.
Были здесь оливковое и сандаловое масла, всевозможные благовония, пряности, афродизиаки.
Был прекрасный турецкий табак и индийская конопля, ферганский опий и корни мандрагоры.
Были здесь свечи самых причудливых форм, и искусно изогнутые мастерами подсвечники.
Были масляные лампы, светильники, украшенные искуснейшими чеканщиками и ювелирных дел мастерами.
Всевозможные камни, украшающие шкатулки, в которых хранились и священные свитки Торы, и Египетская Книга Мертвых. Иные книги были обернуты несказанно дорогим шелком.
Камни присутствовали везде. Они безумствовали, красуясь украшениями, и соблюдали строгость в культовых предметах. Они присутствовали в волшебных амулетах, принадлежавших неземной красоты рабыням. Камни венчали оружие, платья, обереги и прочие хитроумные поделки Мастеров Востока. Старых добрых колдунов.
Прибились к каравану и мудрецы. Их потрескавшиеся на солнце рты были сомкнуты неутоленной жаждой. Эти философы сделали свой выбор. Познание несло им лишения, боль и страдания. Их мудрость была и горька и невыносима…
И когда один из них голосил от нестерпимой душевной боли, такого старались обходить стороной… Да чего греха таить? Многие его откровенно побаивались и сторонились:
мало ли что может вытворить блаженный…
5
Он снова посмотрел на Лику.
Жена изображала Богиню. И тогда пришло к нему последнее из высочайших переживаний.
В машине у Танки тепло и кайфово. На шнурке, подвешенном к зеркальцу заднего видения, болтаются цветные стекляшки, оправленные Танкой согласно тибетскому учению в символ мира. Под ногами у Тоя и в багажнике — огромные камни с кристаллами кварца. На заднем сиденье среди таких же камней приютилась Лика.
Танка, борясь с усталостью ночи и сном, громко наезжает на Тоя:
— Ты туда смотри! — Указывает она куда-то в сторону и смеется. — А то вон там камень с кристаллами.
Чего доброго еще и его в машину потащишь.
Это она шутит над жадностью, которая обуяла их всех.
Да представить только! Канун Песаха.
Полнолуние. Лика ставит будильник на полночь и укладывается спать, чтобы ночью с Танкой поехать куда-нибудь медитировать. Будильник не звонит. Лика просыпается сама. Стрелки показывают час ночи.
— Все! — Грустно произносит она, глядя на кем-то подброшенную под дверь веточку белой акации. — Ничего уже не будет.
И тут подъезжает Танка. Рядом с ней в машине рав. Этот толкователь каббалы и знаток здешних мест едет с нами на гору Мерон, чтобы встретить рассвет молитвой Шма Исраель!
И когда духовный наставник Танки передает ей карты здешних мест, и выходит из машины где-то на краю леса, Той поражается его отваге.
— Вы посмотрите, какую сумку, полную книг, он с собою тащит в лес! Смеется Танка и разворачивает карту, на которой отмечены энергетически емкие места.
Той чувствует, как растет в нем восхищение каббалистом. Он чувствовал, откуда в нем росло это восхищение. Это было восхищение, человеком, отважно идущим в ночь…
— Нет, — говорил Той Лике, — это не есть отвага. Ты видела его белые, пухлые, как у ребенка ручки?