Боковая ветвь
Шрифт:
Несмотря на то что Вячеслав Сергеевич совершенно не выспался, новое утро наступило, как всегда, вовремя, с определенным не нами постоянством, но облегчения в мыслях опять-таки не принесло. Вячеслав Сергеевич встал и, посмотрев на часы, набрал номер телефона лаборатории жены.
«Наверное, никого еще нет в такую рань», — подумал он, вслушиваясь в безрадостное пиканье гудков. И он хотел уже положить трубку, как что-то щелкнуло, и молодой мужской голос ответил:
— Слушаю!
— Это муж Натальи Васильевны, — сказал он неизвестному молодому человеку. В лаборатории было полно аспирантов, и этот голос не вызвал у Серова раздражения. Только вот почему он отвечал из кабинета Наташи? — Я хотел бы узнать, сколько дней продлится конференция в Петербурге? И на какой день намечен доклад Натальи Васильевны? Она забыла его дома, и я мог бы ей его привезти.
— Привезти доклад? — удивился молодой голос на проводе. — Я думаю, что Наталье Васильевне никакие бумажки уже давно не нужны. Она все прекрасно помнит на память…
«Он думает о ней так же, как и я», — подумал Серов, и что-то пребольно кольнуло ему в левую половину груди.
— А с кем я разговариваю? — поинтересовался он.
— Доктор Савенко.
— Вы аспирант? — Что-то он не слышал такую фамилию в разговорах об аспирантах.
— Соискатель.
— Значит, вы пришли из практики? — Вячеслава Сергеевича интересовал возраст его заочного собеседника.
— Я после армии, — раздраженно сказал ему в ответ Савенко. Он терпел эти ненужные и глупые, как ему казалось, вопросы только потому, что спрашивающий был ее мужем. Но уж ни за что бы он сам, своими руками не толкнул его в Петербург, туда, куда уехала его любовь, его надежда, предмет его тайных мечтаний. Он сам страшно хотел поехать на конференцию вместе с ней. Но она почему-то выбрала себе в спутники старика с внешностью добродушной жабы, проректора по науке, которого кто-то из институтских остряков еще миллион лет до нашей эры прозвал Ни рыба ни мясо.
Кто такой этот остряк, жив ли он до сих пор, работает ли еще или, может быть, делся куда-нибудь, никто и понятия не имел, а Ни рыба ни мясо как приходил на работу, слегка помахивая потертым портфельчиком, много лет назад, так и сейчас ходит. И даже, как казалось абсолютно всем, портфельчик у него был все тот же — старый, потрепанный.
— Значит, и сколько дней будет идти конференция, вы не знаете? — задал Серов последний вопрос.
«Не знаю», — хотел ответить Женя Савенко, хотя отыскавшийся накануне факс с сообщением о конференции лежал сейчас на столе Натальи Васильевны перед ним. Он ужасно ревновал Наталью к мужу, он ненавидел Серова. Но если Серов все-таки поедет в Санкт-Петербург и скажет ей, что он, Женя, отказался дать ему необходимую справку, Наталья Васильевна может рассердиться. Этого он не мог допустить. И исходя печалью и ревностью, он взял в руки факс и продиктовал Серову программу, включая время и место проведения банкета.
Серов поблагодарил, извинился за беспокойство и положил трубку. Женя кинул в ответ свою на рычаг и сел на Наташино место за стол. Так он посидел в совершенной неподвижности, молча, потом потрогал ее оставленную на столе самую простую, обыкновенную шариковую ручку, прочитал, что было написано на листе календаря, лежавшем перед ним (кстати, ничего особенного там написано не было, какие-то отрывочные слова, напоминающие о чем-то несделанном), понюхал, не открывая пробки, стоящий сбоку флакончик духов. Открыл передний незапертый ящик стола и увидел в нем пудреницу, старую сломанную линейку, пачку цветных карандашей, коробку скрепок. И небрежность, и обыденность, с которой лежали здесь вещи, к которым притрагивалась она, привели все его чувства в расстройство. Ему хотелось закричать, завыть от невозможности достигнуть того, о чем он мечтал последние несколько лет. А именно — чтобы его назвали любимым и чтобы не к этим дурацким скрепкам, а к нему самому, как было однажды, в страстном порыве притронулись ее руки.
На краю кресла валялся брошенный шарф, в который она куталась, когда на улице шел сильный дождь, который она набрасывала на себя, когда ветер менял направление и дул из окон. Женя взял его и зарылся лицом в него. Шарф хранил ее запах.
Женя знал: Наталья Васильевна не любит сырости, дождя, холодного ветра. Если бы она была не женщиной, а тепличным цветком, на манер Розы для Маленького Принца, он построил бы для нее алмазный колпак и так и носил бы впереди себя на вытянутых руках, опасаясь больше всего, как бы не споткнуться.
Но Наталья Васильевна, которая о мечтах насчет колпака ничего не подозревала, с Женей разговаривала достаточно редко и с чуть заметной улыбкой. Но в те минуты, когда он не смотрел на нее, а такое бывало нечасто, потому что, когда он бывал рядом, он просто пожирал ее глазами, не обращая никакого внимания на насмешки научных сотрудников и лаборанток, она, бывало, останавливала на нем свой внимательный, изучающий взгляд.
Старинные настенные часы в кабинете отбили четверть девятого утра, и Женя, инстинктивно обернувшись, еще успел заметить, как дрогнули стрелки. Регистратура поликлиники института работала с восьми. Значит, сейчас в коридоре начнут собираться больные, к половине девятого придут лаборантки. К десяти — коллеги. Начнется обычный рабочий день. Женя положил шарф на место, подошел к двери, перед тем как выйти, осмотрел кабинет. Все было так, как было в нем, когда он вошел. В вазе за ночь поникли головками три великолепные темные розы, форточки были закрыты, и в кабинете сохранился чуть душноватый запах духов, пыли, книг и увядшей сирени, дотягивающейся кистями до окон третьего этажа. Потянувшись к выключателю, Женя в сотый раз скользнул взглядом по черному пластиковому столу в виде подковы, установленному в центре кабинета для заседаний; по крутящимся стульям вдоль него; по черному шкафчику для посуды, в котором горками высились чашки и тарелки для чаепитий в дни чьих-нибудь рождений; бокалы для отмечания защит. Он посмотрел на авторские свидетельства об изобретениях, дипломы, лицензии и фотографии — в одинаковых рамках, в определенном порядке со вкусом развешанные на стене.
На одной из фотографий в числе других был он сам. Дело происходило несколько лет назад, тоже после какой-то очередной конференции, весной. Все тогда смеялись, радовались удачному продвижению новой темы. На столе виднелись бутылки шампанского, коробки конфет, наполненные бокалы. Он тогда только еще заканчивал институт. У Натальи Васильевны был огромный букет сирени в руках. Кто-то срезал его под самыми окнами. С одного боку Наташу обнимал какой-то старомодного вида высокий мужчина — заведующий лабораторией из смежного по тематике института, рядом с ним стояла спортивного вида блондинка и показывала в объектив что-то вроде почетной грамоты. С другой стороны к его любви довольно тесно примкнул пресловутый Ни рыба ни мясо, а он сам, Женя Савенко, скромно держался на заднем плане, сияя улыбкой в кучке аспирантов. Но и тогда, среди всеобщего веселья, гомона, шуток, эйфории по поводу возможности проводить научные исследования в такое трудное время, среди кулуарных разговоров о том, кто уехал в какую заграницу и зачем, его поддерживало и укрепляло в мыслях твердое знание того, что он связан с этой женщиной, держащей сирень, невидимой нитью надолго, если не навсегда, ибо уже и тогда срок его любви насчитывал не один год.
Женя вздохнул, провел с любовью рукой по стеклу этой фотографии, достал из кармана свой потайной ключ от этого кабинета, через щелочку осмотрел пустой пока еще коридор лаборатории и выскользнул наружу.
А в квартире Натальи Васильевны и Серова в это время сквозь оконное стекло набежало облако, и солнечный луч, потершись о занавеску, скрылся из глаз. Вячеслав Сергеевич, как обычно, принялся за свой завтрак. Хлеб теперь казался ему безвкусным, а кофе несладким. И вообще ему не хотелось ни пить, ни есть. Он выплеснул кофе в раковину и тщательно вымыл чашку. Снял с плечиков серую куртку, взял с подзеркальника ключи от своего «ниссана» и магнитофонную кассету, наугад вытащенную из коробки.
«Что же она все-таки взяла с собой слушать?» — снова вспомнил он. Рукой его жены на кассете, которую он случайно вытащил, было нацарапано карандашиком для бровей: «Оркестр Поля Мориа. „Адажио“ Джиозотто». Он помнил, как она переписывала эту кассету несколько дней назад. Он понятия не имел, что это было за адажио. Он вообще не был большим знатоком в музыке. Интересно, была ли с чем-то связана эта мелодия в ее жизни? Он не мог предполагать.
Небрежно он вывел машину со двора. Оркестр Поля Мориа гремел в салоне в колонках. Откуда он взялся, этот Джиозотто? Никогда Вячеслав Сергеевич не слышал такой фамилии. Что еще сочинил?