Богу - богово...

«… фью-ю-у-у…хлюп-хлюп-хлюп…– прогудел на пределе слышимости шальной троллейбус.

«Стало быть, доберется,» – с тоскливой заботой подумалось о Малянове. Заезженным шлягером крутилось: «И ты с ними, Брут…»

и следом: «Друзей моих медлительный уход той темноте за окнами угоден…» Именно той – за окнами, а не этой, что внутри, которая рада и звезде на горизонте и светлячку.

Но до чего же мерзко отдавать этой вонючей темноте друзей!

Ведь друзей теряешь не в разлуке и не в смерти, хотя тосклива разлука и непроглядна смерть, друзья умирают в душе. Когда вбегаешь в тайное тайных ее, где всегда обитал друг, и видишь пустоту: сквозняк гоняет пыльные шарики и скребет заскорузлым мусором по шершавому облезлому полу… И гаснет лампада. И хочется напиться до полного вырубона, но ты никогда не уважал этот способ локального интеллектуального самоубийства. Ты всегда лечил свою душу работой. Но именно работать тебе и не дают… Однако не на того нарвались!..

«Нейтринное сканирование», – сказал Митька. Недурно. На уровне слабых взаимодействий вполне может быть. Только похоже, что он в своей божьерабской гордыне полагает, будто именно ему позволили додуматься до этой гипотезы, но обнародовать ее запретили. А тут этот бес Вечеровский попутал, заставил расколоться. Теперь будет трястись и раскаиваться и любую напасть воспринимать как божью кару за ослушание. У жены сердце прихватит, сыну нос расквасят или ребра пересчитают – все кара.

Бедный Митька! Как можно так жить?! Неужели он не видит, что, несмотря на его примерное рабство, об него, по-прежнему, вытирают ноги. И именно благодаря рабству: вытягивается он по струнке или извивается, аки червь – один хрен «кто-то топчет его сапогами…»

Нет, конечно, видит и даже приводит в доказательство того, что его шпыняют не за науку его, не за прозрение М-полостей звездных, а за помыслы высокие, за чрезмерную этичность целей, червю непозволительную, за потуги уподобиться богу духом своим. А тот – хрен потусветный, терпеть не может конкуренции и тычет незадачливых соискателей божьей степени в дерьмо их собственного мира.

Неужели можно не замечать юродивости, пародийности этой картины мира? А ведь именно к ней приводят высокоумные маляновские измышления.

Порыв холодного ветра швырнул на незащищенную лысину (эффектный результат одного из экспериментов по контакту с Мирозданием) пригоршню мерзких капель…

«Плевок Господень», – поежившись, усмехнулся Вечеровский и вытащил из кармана замурзанного плаща лыжную шапочку с нашитым поверх полиэтиленовым пакетом. Натянул ее на лысину.

«Гондон с крылышками… Уху-ху-ху…» – заухал он филином в темноту, представив себя со стороны. Формулировочка, конечно, не его. Не так воспитан. Но смачно. Хранит «геенна» носителей фольклора…

Не понравился я Малянову, – вернулся он к основному интеллектуальному потоку, – оч-чень не понравился рабу божьему. Больно и тошно ему стало от вида и тона моего. С запашком-с… Так ведь, какое лекарство без горечи? Горечь-то и лечит. А тошнит – так тем паче… Прочистится… Пилюли от дурости сладкими не бывают. Только помогут ли? Сможет ли он превзойти такую спасительную, такую удобную, такую убаюкивающую идею Бога? То, что он уперся в нее рогом – естественно. Не он первый, не он последний. Психика раба защищается от ужаса свободы… Свободы выбора. Вот и достанет ли сил превзойти то самое, что «должно превзойти» по рецепту Ницше? Или Чехова, если милее звук имени… Когда твое Я вмещает не только твою бренную плоть, обремененную трясущейся душонкой, но и плоть и души ближних твоих, а то и относительно дальних – соплеменников, сограждан, сопланетников, с которыми ты независимо от воли своей энергетически связан. И давление на тебя отзывается на них. Где болью сердца, где этническими конфликтами». «Все в мире связано с тобой…», и не метафорически, как у поэта, а физически – через полевую компоненту, если ты вспомнишь, что твоя, может быть, не слишком уютная, но вполне обжитая вселенная Ньютона-Эйнштейна погружена в пространство Козырева, где через энергетические потоки времени идет информационный обмен Мироздания…

Эх, Митька-Митек, неужели ты думал, что я, положив жисть свою жестянку на наковальню Мироздания, не допру до общеизвестного «закона цефализации», то бишь закона усложнения информационных структур Универсума, а буду долдонить о своем разлюбезном Гомеостатическом Мироздании? Какого черта ты с пеной у рта орешь мне, что «не в гомеостазисе мы живем – в развивающейся системе!»? А то твой Филя-простофиля популярных книжек не читает, где это написано… Конечно, не читает. Потому что есть книжки посерьезней. Да и своя, хоть и лысо-рыжая, голова на плечах есть. Еще кой-чего и она могет…

Нейтрино, конечно, заманчиво. Однако ты, Митрий, забыл о скорости обмена информацией. Скорость света при вселенских расстояниях никак не может обеспечить информационного обмена твоему боженьке. Твой бог обитает в твоей родимой вселенной Евклида-Ньютона-Эйнштейна, и ее константы делают его слепо-глухо-немым. Без информационного-то обмена… Ведь и нейтрино не могут преодолеть светового барьера. Так что, ваша гипотеза, товарищ Малянов…

Да-да, вам на роду написано быть товарищем. И никогда не стать господином. Как и мне, впрочем. Вот Вайнгартен – да! Он могет! Всегда стремился. Не зря же его не любовницами пужали, как Захара, хотя у него их тоже – пруд пруди, и не бедами ближних, как тебя, а директорством соблазняли с пути истинного. И к нобелевке всю жизнь тянулся. Мне мое лауреатство до лампочки. А ему покоя не давало. Человек такой. Не плохой и не хороший, так устроен…

Черт возьми! Как я сразу не допер! Очень смахивает на то, что его ожидаемая нобелевка – новый вариант директорства!.. Он-то думает, что свободен, а его просто на более длинном поводке ведут. Ну, не получилось с ревертазой. Утечка информации. Не он, так другой бы сделал. Лучше уж – он. Известно, как им управлять. Но это означает только то, что за его «ревертазой» открываются такие горизонты, которые ему еще и не снились. Я не спец, но, может быть, перспективы генетической трансформации Хомо сапиенс в Хомо космикус. Освобождение от естественной, животной, как ты говоришь, экологической ниши. А за этим неизбежно грядет космическая инженерия, приспособление под себя новой экологической ниши. Тут-то и оказываются полезны твои, Дима, М-полости. Просто как элемент истины. Правильное понимание космических процессов, необходимое космическому инженеру, то бишь богу, как его нынче понимают… А размышления Глухова, тростничка этого, весьма мыслящего, быть может, дают алгоритм взаимоотношений космических цивилизаций, хотя и на простеньком американо-японском примере. Есть в них нечто такое… Читал, вникал, не могу не признать… За что я его не люблю? За то, что был так высок и столь быстро сломался? Да нет – тростник же. Ничего не стоит его палкой перешибить, а тут Мироздание… А за то, что отражение мое… Тут Малянов меня порадовал – не совсем тростничок-то оказывается сдался. Еще мыслит, хотя и с переломанным хребтом. Возродил веру в человека. Хитер Глухов – провел не только меня, но и Мироздание – так глухо лег на дно, несколько лет осознанно шел к одиночеству, чтобы обрести свободу.

«Свобода – это одиночество. Других свобод на свете нет…»

Правда, пока лежал на дне, потерял четкость мышления. Ничтоже сумняшеся, обосновал богоугодность российского скотства, то есть переложил ответственность за это скотство со стада и его поводырей на господа Бога. Ему не привыкать расплачиваться за грехи человеческие – для того и сотворен, а человеку легче…

Похоже, пришла пора посетить сей тростничок, наложить шины… Глядишь и выпрямится дух богатырский.

А Малянов-то, Малянов. Как ни тужился стать червем, не поддался его стараниям дух маляновский. Говорить он боится, писать он боится. Будто для Мироздания или для бога есть какая-то разница в форме хранения информации! Главное, что эта информация появилась в мире. А торчит ли она в башке Малянова или в его записях – несущественно. Тем более, когда он сообщает ее другому поднадзорному. Бедняга! Да на нем лица не было от страха, когда он выкладывал мне свои «откровения». И даже формулами подтвердил.

Формулами на грязи, которые смоет ночной дождик. Нашел, чего бояться… Но был прав, когда боялся думать. Контролируется именно процесс мышления, именно его глушат, прерывают, искажают, к нему не подпускают…

Только что толку? Жить – значит мыслить. Для человека. С прекращением мышления наступает кома. Затем – смерть.

Ты уже почти понял. Не до конца – потому что боишься понять со всей очевидностью, что попытки твои бесполезны. От того, что ты стал червем, ближние твои счастливей не стали. Уверен. Ты только попробуй, Малянов, представить, каково быть женой или сыном червя. Особенно, женой. Каждую ночь ложиться с ним в постель и ощущать змеящийся вдоль тела холод. Тот самый, нутряной – от трупа убитого тобой собственного духа. Я не спец по части женщин, но успел понять, что они очень чутки к излучениям духа мужского. Недаром говорят: «женщины любят победителей». А побежденных жалеют. Потому «победители» так часто одиноки… Впрочем, таковых поблизости не наблюдается… Разве что Вайнгартен. Так он далеко, и женщины его всегда любили. Ну, и вкус у них, однако… Хотя, если сейчас нас с ним поставить рядом, их вполне можно понять.