Боберман-стюдебеккер
Шрифт:
И в этот момент Вовка осекся. Ему показалось, что он уже где-то слышал эти слова. Что он их сейчас не выдумал, а просто повторил… Машинально Вовка продолжал ругать Георгина.
— Когда ты удрал — я тебя простил! Когда ты навел полную парадную шпаны, которая загадила все на свете, я терпел. Но твой последний поступок переходит всякие границы терпения…
И вдруг он вспомнил! Именно эти слова — буква в букву — говорил ему отец!
Вовка даже замолчал от неожиданности. Боберман елозил на пузе около его ног, глядя на хозяина, как на икону.
— Не может быть! — сказал Вовка и даже потряс для верности головой. — Но все было именно так! Он повторял слова отца. Еще бы ему их не запомнить, если отец не раз и не два именно этими словами пытался разбудить в нем совесть.
Вовка оторопело захлопал глазами и глянул на бобермана, словно увидел его в первый раз.
Здоровенный наглый и придурковатый ублюдок преданно заглядывал ему в глаза.
— Надо же было именно тебя купить! — пролепетал Вовка.
И тут же вспомнил слова Резуса: «Какая у тебя собака — такой и ты сам! Тут полное совпадение характеров».
— Неужели я такой? — прошептал Вовка.
Чем пристальнее он вглядывался в стюдебеккера, чем подробнее перебирал черты своего характера, припоминал свои поступки, тем все более убеждался: да! Именно такой!
Начнем с малого: домой он приводил толпы приятелей, таких, которые сильно напоминали компанию бобермана. Он никогда не думал, что у родителей могут быть свои дела, свои заботы, а всегда требовал внимания к себе, к своим нуждам, к своим блажным требованиям!
Захотел — так вынь да положь! Взять хотя бы стюдебеккера. Ну, а что касается симуляции…
Вовка только вздохнул. От всех этих сравнений его пот прошиб. Молча он поднялся. Молча взял поводок и поплелся домой. Новые и новые общие с боберманом качества припоминались ему по дороге. И от этого, может быть, впервые в жизни, Вовка посмотрел на себя и на свою жизнь со стороны. Невеселая получилась картинка!
Сами собой из Вовкиных глаз выкатились слезы. Не обращая на них внимания, Вовка шагал и шагал. Слезы катились по щекам, капали с носа.
Георгин, поскуливая, забегал вперед и, подпрыгивая, норовил их слизнуть с лица хозяина.
«И никакой я не Штирлиц! — думал Вовка. — А симулянт, лодырь и тупица!»
Глава пятнадцатая
И у Георгина талант отыскался!..
…И еще какой! Из-за этого таланта отец смотрел телевизор в наушниках, а бабуля все-таки уехала погостить к другим своим дочерям и внукам. Явил свой талант стюдебеккер неожиданно, но сразу во всем блеске.
Жить он в прихожей, естественно, не желал. С большим трудом его удавалось вытолкать туда на ночь, днем же он терся в комнатах, затаиваясь под диванами, стульями, выскакивая неожиданно прямо под ноги с таким искусством, что все Вовкино семейство кувыркалось через него, будто клоуны в цирке.
Как подсчитала мама, с той поры как в доме появился Георгин, в семье перебили посуды больше, чем за всю предыдущую жизнь. Даже если вести счет с рождения бабушки. Однако, это был не главный талант бобермана.
Георгин с большим интересом присматривался к телевизору. Особенно его волновали музыкальные передачи. Не однажды мама вскакивала, держась за сердце, когда Георгин вставал передними лапами на спинку ее кресла и взвизгивал прямо ей в ухо.
Но это были еще цветочки. Исторический момент грянул неожиданно, как стихийное бедствие.
Шел какой-то концерт. Ведущая в длинном черном платье с блестками процокала каблучками.
— Алябьев. «Соловей», — объявила она.
Певица в белых кружевах сложила руки лодочкой, точно собралась нырнуть со сцены в зрительный зал.
— Ах, люблю… — сказал отец, устраиваясь поудобнее на диване.
Вовка тоже поднял голову от тетрадей — теперь он, чтобы избавиться от Георгина — ну, скажем, чтобы не выводить его по вечерам, — учил уроки. Бабушка и мама тоже приготовились слушать.
Никто не видел, как за креслом, взволнованный оркестровым вступлением, поднялся Георгин.
— Со-о! Ло-о! Вей! Моой! Со-о-ло-о-вей! — по складам пропела певица.
И боберман вдруг вместе с оркестром грянул гнусавым баритоном:
— Вац, вау-у-у-у…
— Гооолосистый, соооловей! — продолжала певица.
— Ай! Ай! Ай! — поддержал ее боберман. И не успели Вовка, бабушка и родители ахнуть, как он невыразимо и противно затянул вместе с певицей:
— Ты вау-вау куда-ваууу, куда, ав-ав… летишь… Где уууу всю ночку… рррррр… пропоешь…
— Замолчи! — страшным голосом заорал отец.
Но боберман уже ничего не видел и не слышал вокруг.
— Соловей мой, соловей! — выкрикивала певица и, удивительно точно выводя мелодию, стодебеккер заскакал по комнате, роняя стулья и грозя опрокинуть телевизор.
— Прекрати! — вопили все.
Но остановить пение Георгина удалось нескоро, даже после того, как выключили телевизор.
С этого вечера мертвая тишина воцарилась в Вовкиной квартире. Стоило включить радио или телевизор, как боберман тут же усаживался напротив приемника и ждал, когда начнут транслировать музыку. Он пел с хором мальчиков, с Государственной филармонией, солировал со звездами эстрады, подпевал духовым оркестрам и отдельным виртуозам-исполнителям.
Со временем он насобачился точно вести мелодию и только что не выговаривал слова. Но к этому времени отец заявил, что он на грани помешательства или самоубийства.
Спасли семью наушники. Теперь телепередачи смотрели в полном молчании, заткнув уши черными ватрушками аппаратов.
Боберман, видя изображение без звука, изнывал от тоски, и всю свою ненависть обращал на наушники. Если после просмотра передачи их забывали запереть в шкафу, стюдебеккер моментально разгрызал ненавистное радиоприспособление.