Чтение онлайн

– Я согласен. Давайте договор…

Движения шефа теперь напоминали движения тореадора. Он вволю поиграл с круторогим быком, вошел с ним в самое тесное соприкосновение и, дождавшись, когда животное с помутневшим взором бросилось на порхающую мулету, легко и изящно воткнул в него свой стальной клинок…

Шариковая ручка вошла в пальцы голландца с легким скрипом, бумага мелко задрожала в предсмертных конвульсиях, росчерк подписи брызнувшей каплей украсил бланк договора.

Когда Гарнопук и Зелинский, не в силах сдержать восхищения, в очередной раз переглянулись, шеф изящно добил задыхающегося

противника.

– Три тысячи…– сказал он.

– Долларов…– шепнул Зелинский.

– И это – задаток… – дополнил его Гарнопук.

Шеф испуганно глянул на Гарнопука. Бывший опер приложил палец к губам.

– Вот именно. Задаток… – в такт последним ударам сердца, повторил шеф.

Голландец особо не сопротивлялся. Вероятно, можно было просить и больше. Гарнопук досадливо крякнул.

– Согласен… – простонал голландец, мотая головой над белым полотном бумаги.

– И пять – после обнаружения женщины, – сказал Гарнопук.

Голландец дернулся, отбросил ручку и повалился на спинку стула.

– Разумеется… – прошептал голландец. – О, неужели я скоро узнаю, кто спас меня от страшной болезни…

– Узнаете! – с ухмылкой пообещал Гарнопук, выхватывая у него из под носа бланк договора с невысохшей еще подписью.

Никогда рубль не действовал на русского человека так, как действует доллар. Рубль похож на затурканного провинциала, недавно переехавшего в столицу. Он стесняется своего происхождения и пытается это скрыть всякими побрякушками – витиеватыми узорами, громадами театров, ребрами электростанций, пестрыми красками. Ох,

долго еще рубль будет тусоваться на базарах, сморкаться в рукав и отсиживаться со страху за толстыми банковскими стенами… Что поделаешь, провинциал…

Доллар – совсем иное дело. Своей простотой и безыскусностью

он напоминает прозу Чехова. Или Фолкнера. Такой простой, зеленый,

а под его неимоверной тяжестью прогибается земная ось…

Зелинский, в силу своей молодости, в деньгах разбирался, как

в женщинах. То есть, никак. Поэтому разложенные на столе зеленоватые купюры не произвели на него должного воздействия. Пожалуй, точно такое же состояние испытывает вологодский парнишка, когда к нему ни с того, ни с сего начнет клеиться Настя Волочкова. Парнишка отмахнется от тощей, длинной образины, в которой ни сока,

ни мякоти, и холодно отвернется. Также и Зелинский – глянул холодно и отвернулся. На шефа деньги произвели куда более сильное впечатление. Даже не деньги, а то, что за ними виднеется – возможность еще какое-то время заниматься привычным делом – сыском.

Но шеф вида не подавал. Сказывалась милицейская закваска.

А вот Гарнопук сдержать волнения не мог. Он то и дело подходил к столу, трогал доллары пальцем, чуть ли их ни обнюхивал и ни облизывал.

– Уйди… – недовольно говорил шеф, отбрасывая лицо Гарнопука движением баскетболиста, бросающего в корзину мяч.

Гарнопук на мгновение отходил в сторону, но, притянутый зеленоватым магнитом, возвращался обратно.

– Ты бы лучше мозги напрягал, а не обоняние, – говорил ему шеф, когда Гарнопук в очередной раз склонялся над столом. – Ты же обещал угадать слово…

– Якубович ты наш… – иронично усмехнулся Зелинский.

– Раз обещал, значит угадаю… – сказал Гарнопук и повернулся к голландцу, который с задумчивым видом сидел в углу кабинета.

–Слушайте… –

Он начал. Это была поэма конца, пика, апогея наслаждения, своей бесконечностью напоминающая список гомеровских кораблей. Гарнопук с легкостью ворошил эти страстные, обжигающие рот, звенящие в ушах слова. Одни, прокаленные в огне страсти,

звенели, как булат. Другие, искусанные и надломленные, крошились и сыпались. Третьи летели ввысь и влачились в самых низинах.

Но все это было не то.

Голландец после секундного раздумья кивал головой.

– Не то… Нет… Не похоже!

Шеф и Зелинский поначалу слушали монолог Гарнопука с восхищением. Но по мере отбраковки голландцем словесного фейерверка, устроенного

Гарнопуком, их лица приобретали грустное выражение.

Голландец продолжал качать головой. Гарнопук не выдержал.

– Помилуйте, я назвал вам все самые мыслимые и немыслимые

слова, которые русские женщины употребляют в постели. Неужели из

всего, перечисленного здесь, вы не услышали знакомого слова?

– Увы, нет…

– Хорошо… – раздосадованный Гарнопук сел на стул напротив Ван Книпа. – Тогда ответьте на несколько вопросов?

Ван Книп согласно кивнул, в седоватых, уложенных волосах

нежно блеснула искусно спрятанная лысинка, похожая на детский мячик, плюхнувшийся в сугроб.

– Слово было коротким?

– Да… – голландец оживился. – Коротким… Три, максимум

четыре буквы.

Гарнопук хмыкнул.

– Слово обозначало какой-то предмет или действие?

Голландец задумался.

– Мне трудно сказать… Но слово было сочным…

Гарнопук сдвинул брови.

– А как она его произносила – властно, нежно?

Голландец смутился.

– Шепотом… Нежно, на ухо… Она часто его повторяла. Мне показалось, что слово имело какой-то кулинарный оттенок…

Гарнопук обхватил голову руками. Его лицо покраснело. Казалось, в наступившей тишине можно услышать, как в голове Гарнопука, словно большие, мохнатые гусеницы, шевелятся извилины.

– Нет… – наконец сказал Гарнопук. – Не могу… – он разочарованно вздохнул. – Требуется помощь специалиста.

– Доктора с птичьей фамилией? – спросил шеф.

Гарнопук развел руками.

– Без него не обойтись. Он самый крупный в городе коллекционер подобного рода слов…

Шеф кивнул и поднялся.