Блистающие облака
Шрифт:
Соловейчик вытащил из кармана замусоленную бумажку и шепотом прочел фамилии всех американцев. живущих в Ростове. Пиррисона среди них не было.
– Было еще двое, так те утекли,- сказал он с сожалением.- Одна у нас с вами надежда - на этих девиц. Они сейчас прибегут.
Пивная была с эстрадой. На эстраду вышел конферансье в визитке, в зеленом вязаном жилете и широких брюках. Он поддернул брюки, равнодушно посмотрел на публику, поковырял в зубах, сплюнул и вдруг закричал надсаженным голосом:
– Удивительно приятная публика сегодня собралась! Что? Здрасте, здрасте. Гражданин в картузе за крайним столиком, что вас давно не видать? А?
– Конферансье приложил ладонь к уху.- А? Что? В тюрьме сидели? Очень рад, очень рад. Следующий номер-р-р программы - цыганский хор Югова!
Цыганки вышли, виляя бедрами.
Пивная приветственно загудела. Хор грянул:
Эх, пьет-гуляет
Наш табор кочевой.
Никто любви не знает
Цыганки молодой!
Приплясывая в такт, к столику подошла полная блондинка с круглыми, равно наивными и порочными глазами. Она толкнула Соловейчика и показала глазами на Батурина:
– Папа, этот, что ли?
– Садись, Маня. Этот.
Маня протянула Батурину пухлую руку, сняла шляпу, поправила челку.
– Ну, угощайте, красавец,- сказала она хрипловато.
– А где Зина?
– Зинка вон она идет.
Батурин оглянулся. За спиной стояла высокая девушка в очень коротком платье. Карминные губы ее дрожали. Свет ламп был чудесен в ее капризных зрачках. Она оперлась локтями о спинку стула Батурина,- он видел рядом ее черные блестящие волосы, высокую чистую бровь и матовый лоб. Зинка потрясла стул и сказала властно:
– Подвиньтесь!
– Нанюхалась марафету, дура,- сказала Маня.- Опять попадешь в район.
– Не попаду-у,- протяжно ответила Зина и села рядом с Батуриным.- Это вы тот чудак, про которого говорил папаша?
Батурин кивнул головой.
– Да он гордый! Закажите пиво и рассказывайте.
Хор снова грянул:
Эх, пьет-гуляет
Наш табор кочевой.
Никто любви не знает
Цыганки молодой!
Зина захохотала, схватила Батурина за руку и пьяно зашептала:
– Дайте мне посмотреть на вас. Ну, не сердитесь, ну, посмотрите на меня,- разве я такая уродка? Ну, посмотрите же,- она дернула Батурина за руку.- Я не пьяная, я марафету нанюхалась,- лицо у меня холодное, потрогайте, а в глазах ракеты, ракеты... Ну, посмотрите же вы, несчастный жених!
Батурин поднял глаза. Он приготовился увидеть смеющееся пьяное лицо и отшатнулся. В упор смотрели темные глаза, полные, как слезами, тревогой, упреком. Дикой тоской ударил этот взгляд в сердце. На секунду все вокруг поплыло. Багурин качнулся.
– Вот вы какой!
– сказала девушка медленно, со страшным изумлением, тем неясным, почти угрожающим тоном, когда трудно понять, что последует за этими словами - удар по лицу или поцелуй.
– Интересно ты себя ведешь, Зинка,- сказала значительно Маня.- Оч-чень интересно ты себя ведешь. Что ты,- сказилась? Человек зовет тебя по делу, а ты играешь театр. Сиди и слушай.
– Отвяжись,- зло крикнула Зина и дернула плечом.- Ну, вот, сейчас буду слушать. Подумаешь - невидаль какая! Видали мы хахалей и почище!
– Зинка,- Соловейчик прижал руки к груди,- Зинка, ты не знаешь, какой это человек, до чего он хороший. Сердце у него золотое. Не бесись, Зинка. Чего ты хочешь, сумасшедшая женщина?
– Обидела мальчика.- Зинка закурила.- Он молчит, а вы загавкали, адвокаты. Что он вам,- золото дарил, обедом кормил? Чем он купил тебя, Соловейчик? Почему он молчит, не обижается? Противно мне с вами.
Она затянулась, швырнула папиросу на соседний столик. Оттуда сказали предостерегающе:
– Барышня, не нервничайте. Одного не можете поделить или со стариком спать не сладко?
– Отцепись, зараза!
Соловейчик заерзал. Из-за обиженного столика поднялся громоздкий человек в расстегнутой шинели. Глаза его запали; он подошел к Батурину.
– Уйми эту стерву,- крикнул он, качаясь, и махнул рукой в сторону Зинки.- Ишь расселись, господа. Сразу двух забрал, одной ему мало. А старый жид маклерует, гадюка!
Он смотрел на Соловейчика, глаза его округлились, он набрал в легкие воздуху и истерично крикнул:
– Вон, сукин кот, пока цел!
Соловейчик втянул голову в плечи. Батурин медленно вставал, руки у него заледенели, он не знал, что будет через минуту. В груди будто запрудили реку, бешенство водой подымалось к горлу. Не глядя на стол, он нащупал там пустую бутылку.
"Убью",- подумал он, и будто свежий ветер ударил в голову,- позади, впереди, кругом была пустота. Батурин нашел глазами висок.
– Степка, убьет!
– закричал за соседним столиком отчаянный, визгливый голос.- Степка, уйди,- убьет. Видишь, человек не в себе.
Степка отступил, открыл рот, замычал, коротко замахал руками. Тухлые судачьи глаза его смотрели не отрываясь в одну точку - в лицо Батурина.
Батурин трудно и тихо сказал:
– Уйди... иначе...- и задрожал всем телом.
Человек, что-то бормоча, отскочил, бросился к двери. Он толкал столики, опрокинул бутылку, ее звон прорвал тишину, посетители облегченно засмеялись. Конферансье закричал надсаженным голосом:
– Граждане, инцидент исчерпан к общему удовольствию! Прошу соблюдать абсолютную тишину. У работников эстрады глотки тоже не казенные, не забывайте, граждане!
Батурин сел. Сразу захотелось спать, в теле гудело изнеможенье. С трудом он поднес к губам стакан пива и отпил несколько глотков.