Блицфриз
Шрифт:
Русские высовываются из траншей полюбоваться фантастическим зрелищем. Кое-кто даже подбадривает нас.
Расположенный на расчищенном участке немецкий полковой штаб приходит в полный беспорядок, карты и бумаги летят во все стороны. Не успевают штабисты понять, в чем дело, как мы скрываемся в деревне, где повара и обозники разбегаются от нас, словно мы какое-то новое оружие русских.
Не хорони меня В этой глухой степи-и-и… —горланит Порта, размахивая над головой своим желтым цилиндром.
В этот торжественный момент его корова вдруг останавливается, твердо упершись передними ногами в землю. Крестец ее поднимается в воздух, и она становится похожей на стоящего на руках человека. Порта пулей летит вперед и с громким всплеском падает в вонючую лужу.
ТЕПЛУШКА
Но они ошибаются. Со мной не кончено, как представляется им. Они все ошибаются. Они недооценивают меня, потому что я происхожу из низшего сословия, из простонародья. Я не культурный, не знаю, как вести себя на тот манер, который их крошечным птичьим мозгам кажется правильным.
«Немцы и немки, — ревел из громкоговорителя хриплый, дьявольский голос Гитлера, — уверяю вас, что мощь нашего преступного врага сокрушена полностью моим непобедимым вермахтом. Этим недочеловекам никогда не подняться вновь…»
Громкоговорители затрещали, когда из смоченных пивом глоток раздались громогласные одобрительные возгласы.
«Позади моих победоносных войск лежат завоеванные земли, в четыре раза превышающие площадь территории Великогерманского рейха в тридцать третьем году, когда я принял руководство над ним, и могу вас заверить, что он станет в сто раз более великим! Остановить нас не может ничто! Мы берем, что нам нужно! Те, кто стоит у нас на пути, будут безжалостно уничтожены!»
Еще более громкие одобрительные возгласы товарищей по партии в пивном зале «Бюргербройкеллер». Испарения пива и пота, кажется, доносятся из громкоговорителей.
Одобрительные возгласы не прекращаются.
«Хайль! Хайль! Хайль!»
«Я приветствую доблестных солдат и офицеров великого Немецкого Рейха, которые заняли позицию для величайшего в истории наступления, и почтительно склоняю перед ними голову Обещаю вам, мои верные друзья, что самое позднее через три месяца эта война будет окончена. К Рождеству наши мобилизованные войска вернутся домой, и пройдет тысячу лет до того, как начнется еще одна война. Если только она когда-нибудь начнется!»
Кажется, что от одобрительных возгласов громкоговорители попадают со стен.
«Зиг хайль! Прозит! Зиг хайль! Прозит!»
Волна бурного восторга прокатилась по большим пивным залам Мюнхена. Миллионы немцев слышали эту зловещую речь. У всех были собственные мнения по ее поводу, но никто не осмеливался высказывать их. В дни Третьего рейха слишком легко было пострадать за неосторожное слово. Гестаповцы обергруппенфюрера СС Гейдриха были повсюду, даже в супружеской постели.
«Теперь мы нанесем нашему бесславному противнику смертельный удар!» — проревел в диком исступлении Гитлер.
По его лицу струился пот. Налитые кровью глаза остекленели, и он стучал кулакам по столу оратора. Галстук его сбился на бок. Пуговицы рубашки расстегнулись.
«Сталинские орды никогда не оправятся от этого поражения! Если они предложат капитуляцию, их предложения мы не примем! Это священная война! Клянусь вам, что мы будем продолжать ее, пока большевистское чудовище не будет окончательно ликвидировано!»
Генерал фон Хюнерсдорф ходил по кабинету, прислушиваясь к словам Гитлера. Нелепое хвастовство больного. Ни один солдат в немецком вермахте не допускай такой недооценки русских, как Адольф Гитлер. Никто всерьез не верил, что этот могучий противник разбит. Будущее таило в себе жуткие последствия.
Фон Хюнерсдорф взял со стола документ и вполголоса прочел своему начальнику штаба оберсту Лауту: «Каждый военнослужащий независимо от звания, который вопреки моему приказу отступит, будет немедленно отдан под трибунал и приговорен к смерти!»
Мысли генерала неодолимо возвращались к великому Мольтке: «Никакую операцию нельзя проводить без учета погодных условий. Время года необходимо принимать во внимание!» А гитлеровская операция «Тайфун» проводится без учета того, что уже осень, подумал он и разглядел уже маячащее на горизонте поражение.
Жуткие ноябрьские бури несутся над русской степью, устилая ее толстым снеговым одеялом.
Зима пришла во всей своей мощи и величии. Первый снег выпал десятого октября. Кажется, все силы природы на стороне безбожников.
Немецкие армии меньше, чем в ста пятидесяти километрах от Москвы. Если б погода не испортилась, мы были бы там через двенадцать дней. Теперь потрепанные русские дивизии получили время сплотиться и перегруппироваться. Русским выдали новенькое зимнее снаряжение. У нас же нет даже рукавиц; мы вынуждены заменять их тряпками, вырезанными из шинелей убитых. Вместо меха мы используем газеты, подкладывая их под белье. Пучок соломы для того, чтобы сунуть в сапоги, — дорогой товар.
Генеральный штаб утверждает, что зима застала нас врасплох, однако русские, как ни странно, кажется, заранее знали о ее наступлении. Если б господа с красными петлицами изучали русский народ перед тем, как на него напасть, то получили бы представление о здешней зиме. Как только на восточном горизонте появляются сизые тучи и вода в реках становится ледяной, русский крестьянин утепляет избу, готовясь к суровой зиме, которая может прийти со дня на день. Бабушки затыкают оконные щели газетными листами «Новой России», которая распространяется бесплатно и которую каждый советский гражданин предусмотрительно расстилает на столе, когда к нему домой заявляются представители власти.
На третий день зимы деревья начинают трескаться от мороза со звуком, напоминающим грохот выстрела из 75-миллиметрового орудия; наступающую немецкую армию сопровождают волчьи стаи. Всегда находятся отставшие солдаты, мясом которых они утоляют голод. Первые несколько дней мы стреляли в волков, но потом утратили интерес к ним. Когда мы идем колонной, волки держатся поодаль, но отходить в сторону одному, даже вооруженному автоматом, не рекомендуется. Стая набрасывается на человека раньше, чем он успевает выстрелить.