Бирон
Шрифт:
— Кто? — со страхом переспросила Анна.
— Великий магистр тайного ордена «Фиолетового креста». Зовут его Чезаре Джиолотти. Он — итальянец по происхождению, но почти все время пробыл в Индии…
— А ты… ты откуда же знаешь его? — спросила герцогиня.
— Я встретился с ним в Москве, когда имел честь сопровождать вас, ваша светлость, на коронование императрицы…
— Ты виделся с ним? Говорил?
— Говорил.
— И что же он предрек тебе? — сильно волнуясь, спросила Анна Иоанновна.
Бирон словно наслаждался волнением царственной женщины; прищурив глаза, он медленно ответил:
— Он сказал мне, что я буду иметь счастье держать в своих объятиях…
Портьера распахнулась.
На пороге стояла Эльза фон Клюгенау.
Лицо красавицы баронессы было искажено злобой, которую она хотела замаскировать притворным волнением.
— Около окон нашего замка я слышала сейчас выстрелы, ваша светлость!.. — воскликнула она.
Анна Иоанновна побелела от бешенства.
— А кто дал вам право врываться ко мне без стука? — крикнула она. — Да я тебя, паск…
Бирон выручил баронессу.
— Ваша светлость! — воскликнул он. — Ваше высочество, я сию минуту разузнаю причину этих выстрелов…
— Ступайте вон! — крикнула племянница «гневного, неистового Петра» на свою «служанку».
Та, понурив голову и закусив губу, медленно вышла из «бодоара» герцогини.
По ее уходе Анна Иоанновна словно преобразилась.
— Стойте, стой, Эрнст Иванович! — промолвила она. — Твой сюрприз я знаю теперь. Не угодно ли тебе узнать и мой: эта баба устраивает мне чуть ли не сцены ревности. Она влюблена в тебя, Эрнст Иванович. Она просила меня даже быть свахой!..
«Ложь! Вы сами обещали…» — послышалось из-за портьеры.
— Так вот, теперь я спрашиваю вас, мой обер-камер-юнкер: что должно это означать? Если вам угодно заводить любовные интриги, то изберите для этого другое место кроме моего замка! — Анну Иоанновну колотила дрожь сильнейшего волнения. — Я… я ничего не имею против того, чтобы…
Бирон, не дослушав, вышел.
VIII
Накануне бала
Немало была удивлена митавская знать, когда получила приглашение из герцогского замка на бал.
Полускандальная история неудавшегося претендентства Морица и его сватовства была еще слишком жива в памяти курляндской аристократии и служила поистине притчей во языцех. Да и не сезон еще был для балов.
Однако никто не отказался от приглашения.
Митавские модистки заработали вовсю. Супруги и дочери высших должностных лиц и почтенных обер-ратов старались друг перед другом в выдумке роскошных и богатых туалетов.
Пришлось и Анне Иоанновне позаботиться об этом. Ее гардероб, не отличавшийся изяществом вкуса, был к тому же невелик. Причиной являлась скудость средств, получаемых герцогиней Курляндской. В своих «слезных» письмах в Москву и Петербург она нередко жаловалась, что ей «большую конфузию приходится претерпевать пред придворными и митавскими дамами, понеже нет у нее достаточной толики и в нарядах и бриллиантах». Таким образом, показания некоторых лиц в истории, что двор ее светлости блистал неслыханной роскошью, удивлявшей даже иностранцев, едва ли справедливы.
Анна Иоанновна долго совещалась со своей придворной поставщицей.
— Я рекомендовала бы вам, ваша светлость, платье из белого бархата, отделанное горностаем, — предложила та.
Анна Иоанновна, любившая яркие цвета, не соглашалась. Может быть, она и того боялась, что белый цвет будет невыгодно оттенять желтоватую блеклость ее лица.
После долгих колебаний остановились наконец на малиновом бархатном платье с горностаем.
Перебирая свой ларец с драгоценностями, Анна Иоанновна злобно-досадливо, печально вздыхала:
— Не много ж украшений у меня!.. Поди, у дочери этого презренного раба Меншикова куда больше будет… Хорошо награждают они все племянницу императора!..
Убранство зал Кетлеровского замка происходило под непосредственным наблюдением Бирона.
Надо сознаться, что у этого «конюха», сына низшего придворного служителя, были вкус и большой полет фантазии.
Гирлянды живых цветов искусно переплетали мрачные люстры и высокие стенные зеркала и причудливо спускались над троном вдовствующей герцогини.
Во время спешного приготовления к балу в замок несколько раз приезжал Бестужев.
Печать всех пережитых и переживаемых неприятностей лежала на умном лице резидента и обер-гофмаршала.
— Все суетитесь, любезный Эрнст Иванович? — обратился он с чуть заметной усмешкой к Бирону.
— Что же поделаешь, Петр Михайлович? Надо потешить ее высочество… Она так грустит.
— После неудачного сватовства? Но отчего же вы, милый мой, так плохо утешаете ее высочество, что она впадает в тоску? Ведь вы находитесь при ней безотлучно.
Должно быть, эта фраза не особенно понравилась Бирону, потому что он гневно набросился на слуг, убиравших зал.
— Не так, не так, черт вас побери! Я вам показывал, проклятые олухи!
Бестужев пошел к герцогине, улыбаясь про себя.
«И этот старший лакей обуреваем столь честолюбивыми планами, мечтами! Что это: заведомо немецкое нахальство или действительно в истории России возможны такие поразительные чудеса?»
Анна Иоанновна так и рванулась к своему «старому другу».