Билек
Шрифт:
— Да, у меня, — сказал он. — Висит в гостиной. Гостиной Игнаций по старой памяти называл комнату
направо из сеней, рядом с его спальней.
— Присядьте, пожалуйста, — раздался сытый, звучный баритон Себастьяна.
Игнаций только сейчас заметил молодого человека и окинул его взглядом. Он был вызывающе, прямо-таки до неприличия красив.
— Тогда лучше в гостиной посидим перед картиной, — предложила Елена. — Прошу сюда!
Стройная, красивая — само очарованье, будто в волшебную страну, ввела она мужчин через сени в «гостиную», где висела чудесная эта картина.
Подлевский, однако, не присел на диван: он остановился перед картиной и воскликнул вполголоса:
— О-о-о!
Стоя рядом с Подлевским, Игнаций новыми глазами посмотрел на картину. Взгляд его приковался к вороному коню в лучах закатного солнца, и фигурка голого мальчика внезапно исполнилась смысла.
— Картина действительно замечательная, — сказал гость из Швейцарии, — и по размеру больше, чем я полагал.
— Ценность картины определяется не размером, — заметил Игнаций.
— Ну, не скажите, — счел нужным вмешаться Себастьян. — И обратите внимание на лошадей: как выписана шерсть! — Это уже относилось к Подлевскому.
Игнация покоробило от этих слов. А Елена одобрительно посмотрела на писаного красавца и улыбнулась.
«Черт побери! — выругался мысленно Игнаций. — Для этакого ничтожества… куска мяса, и такая улыбка… А, черт!»
— Видите ли, — начал Подлевский, — я хочу купить эту картину и передать в дар музею в Познани. У них там картинная галерея не слишком богатая, а полотен вашего деда и вовсе нет.
Игнаций случайно взглянул на росшие под окном кусты. Из них выглядывал Михал и делал ему какие-то таинственные знаки. В ответ Игнаций только пожал плечами.
— Даю за картину шестьсот тысяч злотых, — сказал Подлевский.
За окном Михал левой рукой поманил Игнация, а правой отвернул полу пиджака, и оттуда выглянула внушительных размеров бутылка. Больше, чем литровая.
— Простите, — сказал Игнаций Подлевскому, — но я не намерен продавать картину.
— Но, дядюшка… — промолвила Елена.
— Восемьсот тысяч злотых, — набавил цену Подлевский.
— Сколько всего можно сделать на такие деньги! Сколько лошадей купить, отремонтировать конюшню…
— Билеку новая конюшня уже не нужна, — сказал Иг-наций и снова посмотрел на кусты, где притаился Михал, по-прежнему показывая из-под полы бутылку самогона.
Себастьян счел нужным высказать свои соображения по этому поводу.
— Разрешите обратить ваше внимание на общественно полезный характер предложения пана Подлевского. Гениальная картина вашего деда останется в Польше. И в то же время для вас это выход из затруднительного материального положения.
— Но я не собираюсь продавать картину. Мне хочется сохранить ее для себя. И никаких денежных затруднений я не испытываю.
— Это своего рода эгоизм, — Подлевский улыбнулся. Игнаций почувствовал, что его начинает бить дрожь.
В результате на него напал нервный смех, и он никак не мог его унять. Он только делал незаметпые знаки Михалу, чтобы тот спрятался в кустах.
— Сегодня страшная жара, — сказал он наконец. — И, казалось бы, такой пустяк, как поездка в Лодыжин, очень меня утомила.
Нервное состояние папа Игнация заметила только одна Елена. Она положила руку ему на плечо.
— Ты устал, дядя. Тебе надо отдохнуть, — сказала она. — А тут еще, как на беду, заболел Билек. Обдумай предложение пана Подлевского и скажи мне. Ты ведь знаешь, я тебе добра желаю.
«При чем тут добро?» — подумал Игнаций.
— Вот и отлично, — сказал на прощанье Подлевский. — Пускай пашей посредницей будет пани Елена.
— Конечно, это самое лучшее, — уходя, обронил красавец Себастьян.
С тем они и удалились.
Елена на миг задержалась в дверях и обворожительно улыбнулась Игнацию.
«До чего же хороша!» — подумал он.
На ней было уже другое платье — длинное, из тонкой, кремового цвета материи с крупными темно-синими цветами; на подоле они сплетались сплошной каймой. И легкий сквознячок в дверях всколыхнул эту гирлянду.
— Успокойся, дядя, все будет хорошо, — промолвила она напоследок и скрылась за дверью.
Игнаций еще некоторое время смотрел на стоящих в воде лошадей. И на этот раз вытянутые в одном направлении конские шеи в глубине картины не показались ему, как бывало раньше, неким недостатком, от которого картина проигрывает, — напротив, благодаря параллельным наклонным линиям — намеренно подчеркивалась, становилась очевидной усталость лошадей.
«Бедные лошадки, как они устали!»
Он ощутил озноб, легкую дрожь, словно уже глотнул омерзительную, но столь вожделенную жидкость. И как бы захмелев немного, со слезами на глазах притронулся к картине. Полотно, с нанесенными на него красками, как и положено, на ощупь было шероховато.
«Столько всего выразить с помощью кисти и красок! Просто невероятно!» — пробормотал он. Затем отвернулся от картины и от резкого движения покачнулся и чуть не упал, с трудом удержавшись на ногах.
«Что это со мной?»
В окно сияло солнце и освещало картину, подчеркивая бездонную глубину высокого, ясного неба, но вместе с тем от нее веяло чем-то мертвенным, искусственным.
«Живой, из плоти и крови, Билек во сто раз красивей», — сказал про себя Игнаций и пошел к себе в комнату.
Там уже поджидал его Михал с бутылкой в руке. Он сообщнически улыбался и как бы искушал его.
— Ты что, спятил, под окном торчишь! У меня важные гости, а он в кусты залез и бутылкой размахивает.
— Вовсе и не размахивал, — оправдывался Михал, — а под пиджак спрятал. Почему-то вспомнилось мне, как я вам разные услуги оказывал.
— Разные услуги! Вспомнил сорок лет спустя! И какое это имеет отношение к самогону?
— Никакого.
Пан Игнаций достал с полки стакан и, выхватив у Михала бутылку, налил его вровень с краями.