Чтение онлайн

— Рок-н-ролл давай! — сказал он заговорщицки и подмигнул.

— Будет, — пообещал Фет. — Будет вам большой рок-н-ролл!

Родители проводили гостя в коридор.

Когда вернулись в комнату, мама не выдержала…

— Я же тебе говорила, что он талантлив! — и указала дрожащей рукой на сына.

Отчим хмыкнул. Серые глаза его налились невиданным доселе отвращением.

— Нет, бардзо, шалишь, — сказал он глухо. — Не будет тебе рок-н-ролла. А будет буги-вуги с леткой-енкой впридачу!

— Летку-енку мы не играем! — холодно обрубил его Фет.

И был прав. Потому что этот финский танец в то время играли одни чуваки.

Розовый куст рос у самого забора, и Патти приказала его перенести поближе к дому, мотивируя это тем, что Джордж может искалечить его своей новой машиной, когда заезжает во двор. Действительно, куст был очень красив, — кремовая середина цветка превращалась по бокам в охру, а внутри копошилось какое-то насекомое, которое Харрисон признал за пчелу. Насекомое, по-видимому, находилось на вершине блаженства и, деловито собирая душную пыльцу, улыбалось всем своими маленьким телом, как дорвавшийся до желанного пирога чревоугодник. Джордж и сам был не прочь откушать какого-нибудь пирога, можно обыкновенного домашнего с яблоками, а можно и мясного, например, с птицей, той же индейкой или курицей, как это позволяли себе делать презираемые им американцы. Но американцы были счастливые люди, — для них курица являлась просто курицей, выращенной на какой-нибудь бройлерной фабрике в Луизиане, всю недолгую жизнь эту бедную птицу кормили по замкнутому циклу, то есть примешивая к комбикормам ее собственный помет. Курица, хоть и имела куриные мозги, все-таки понимала, что ее истязали, и умирала от электрического тока с улыбкой в клюве страдания кончились, немногочисленные грехи искуплены и можно спокойно переселяться в пернатый рай, ожидая очередного материального воплощения.

Джордж не ел куриного мяса не из-за скрытого антиамериканизма, который рождался благодаря провинциальному комплексу любого ливерпульца и был перемешан с безграничным (и потому почти тайным) почитанием американских рокеров 50-х годов. Нет, Харрисон не ел мяса, потому что не знал в точности, что именно он ест, то ли курицу, то ли рыбу, а может, и человека, который в прошлой жизни был царем, а в этой смирен мировым законом до состояния худосочного существа с бледным гребешком. Поэтому, чтобы избежать вероятности людоедства, они с женою ели бобы. Три раза в день на протяжении полутора лет. Учитель Блаженства сказал им, что энергетика физического тела от этого резко возрастет, астрал нормализуется, а ментал освободится от некоторых негативных последствий их же непродуманных шагов, совершенных в прошлом. Они ели бобы, и Джордж чутко прислушивался к тому, что эти бобы с ним производят. Менталу, действительно, стало немного лучше. Астрал выздоравливал на глазах. Однако физическое тело, потеряв всякую возможность к росту, начало как-то хиреть. Похоть почти исчезла, но вместе с ней ослабло и влечение к противоположному полу, например, к собственной жене, что было не очень хорошо для брака, который продолжался менее трех лет и считался в богемных кругах чрезвычайно стильным и перспективным. Патти была худой крашеной блондинкой с длинными ногами — об ее коленки можно было поцарапаться, — охочей до тряпок и разного рода дорогих удовольствий. Тряпками она занималась, как и медитацией, дважды в день, приобретая новые вещи в самых дорогих магазинах города. Прерванная из-за брака карьера манекенщицы теперь не очень волновала ее душу, которая была занята самосовершенствованием, в основном по той причине, что этим занимался ее продвинутый муж. Она твердила мантры и поддразнивала Джорджа своей деланой сексуальностью, строя глазки известным музыкантам, в обществе которых им время от времени приходилось бывать. Учитель же Блаженства, как утверждали посвященные, был половым гигантом и, слыша о его многочисленных быстропроходящих амурах, Джордж начинал понимать, что для физического и душевного здоровья одних бобов недостаточно. Нужен еще чистый воздух горных вершин и мутноватая влага какой-нибудь священной реки. Все это имелось в Индии, но напрочь отсутствовало в грязноватом и сером Лондоне, где можно было приобрести что угодно, например, семидесятивосьмиканальный пульт для перезаписи звука, но только не какую-либо действенную духовную опору. Англиканская церковь смешила своей карнавальностью и фрондой по отношению к католическому Риму. Ее мессы Леннон называл презентациями средней руки и был, в сущности, прав. А что еще было в Англии, кроме чудо-пульта? Впрочем, и пульт они выписали из Германии, а это значило не только удорожание музыкальных сессий, но и то, что в недалеком будущем четыре не очень техничных музыканта станут большим симфоническим оркестром, дабы заполнить все семьдесят восемь каналов дорогостоящего аппарата.

Джордж неудачно поддел лопатой розовый куст, коснувшись железом корней и чуть не перерубив их. Он вдруг подумал, что закрывается своими бобами от неудачного брака с совершенно не интересным ему человеком. Что бы сказал на это Учитель Блаженства? Два месяца назад тот же Леннон обозвал Учителя сучьим потрохом и отвалил из его индийского лагеря, неся в душе зерна тотального разрушения. Другие были поосторожнее. Рич, например, считал Учителя и святым, и сучьим потрохом одновременно, что позволяло ему плыть по течению и избегать конфликтов со всеми сторонами. Маккартни, прослышав о половых свершениях их духовного наставника, махнул рукой и отказался от каких-либо комментариев. Только Джордж повременил с осуждением и, погружаясь в трансмедитацию с головой, решил или захлебнуться в ней, или вынырнуть из проруби совершенно другим человеком.

Он осторожно окопал куст небольшим садовым топориком по периметру, затем подцепил лопатой и наконец вытащил из земли. Корни куста были человекообразны и напоминали мальчика-с-пальчика. Джордж понес куст к дому прямо на лопате.

Солнце светило через легкую облачность и походило на кусочек сливочного масла, который растапливали в теплом молоке. Мать в детстве и юности давала ему такое молоко при ангине, а ангина случалась часто, не только зимой, но и при любой перемене места. Стоило приехать из Гамбурга после гастролей — ангина, из Шотландии в Ливерпуль — опять ангина и невозможность какое-то время не только петь, но и говорить. В той же Германии, например, они играли по 15 часов в сутки, и связки были чрезвычайно напряжены. Но позже, уже обремененные всемирной славой, когда 15 часов изматывающих выступлений превратились в полчаса за раз, горло вело себя точно так же, и мать, словно маленькому, грела Джорджу молоко с маслом, когда он возвращался домой. Напасть преследовала всех четверых, и Леннон предложил однажды глотать керосин. Этому его научил какой-то отставной боцман торгового флота, Джон попробовал, и, кажется, помогло, во всяком случае, он, как факир, зажег своим дыханием вату, правда, перед этим хорошенько обмакнув ее в виски. Обрадовавшись, он тут же разработал новый сценический эффект — перед выходом на сцену все четверо пьют керосин, и при первой же бравурной ноте, вырвавшейся из их луженых глоток, оттуда же вылетит и синее пламя. Идея была неплохой, в меру брутальной и дикой, но их менеджер, испугавшись самовозгораний, категорически запретил это дело. Менеджера можно было понять: противопожарная безопасность являлась его коньком, при том что этот нелепый и нежный, как девочка, человек не мог зажечь ни одной спички, не опалив скатерти или занавески.

Харрисон видел в Бомбее факиров, которые точно таким же керосиновым способом превращались на короткое время в драконов. Он еще раз подумал, чего же хочет от трансмедитации. Избавления от страдания и достижения гармонии с миром? Да, безусловно. Творческой силы? Трижды да: будут новые песни, будет и заработок. Но здесь появлялась закавыка, о которую Джордж спотыкался. Избавление от страданий вело автоматически к гедонизму, полновесному и радостному в физическом смысле существованию, которое, в свою очередь, выливалось в еще более полновесный и радостный блуд. С этим он столкнулся в Ришикеше, куда все четверо, влекомые шансом избавления от наркотической зависимости, слетали в феврале. В блуде они не преуспели, а вот Учитель Блаженства, стоявший во главе общины и много сделавший для их эмоциональной стабилизации, преуспел вполне. Но тогда получалось, что страдание — не самая скверная на земле вещь, к нему не нужно стремиться, но и избегать его как-то глупо…

Харрисон положил розовый куст у стеклянной стены своего одноэтажного бунгало. Он не терпел этого новомодного слова и с удовольствием приобрел бы какой-нибудь замок или, на худой конец, двухэтажный кирпичный дом с плющом на стенах и железными ставнями на окнах. На замок не было денег. На двухэтажный дом — тоже, да и тусовка не поняла бы такого буржуазного выбора. Значит, оставались новомодные плоские дома с огромными застекленными террасами, в которых разбивался зимний сад, и бассейном с водопроводной водой. Синий кафель придавал водопроводу морской вид. А стены жилища пришлось измазать яркой «психоделической» краской.

— Бунгало! — пробормотал Джордж себе под нос. — Какая гадость!

Но, чувствуя, что опять начинает брюзжать, попытался остановить внутренний монолог. Что может быть пошлее самоистязаний в загородном Эшере в редкий солнечный, но нежаркий день, среди зеленых лужаек частных владений и вырытых в них пустых бассейнов?

На крыльце лежало открытое пособие по садоводству, соответствующая страница была придавлена камнем. Джордж заглянул в нее и вдруг прочел, что розы пересаживаются или весной, или осенью. А сейчас стоял разгар лета!

Он чертыхнулся. Дополнение к главе было напечатано мелким шрифтом, и он поначалу не обратил на него должного внимания. Садовник понял, что, скорее всего, загубил розовый куст. Чтобы скрыть следы преступления, он опустил цветок в заранее приготовленную унавоженную ямку и присыпал его землей.

С террасы донесся телефонный звонок. Харрисон не собирался отвечать на вызов, но на всякий случай прислушался и перестал копать.

Включился автоответчик. После условленного сигнала из телефона раздался знакомый голос:

— Джордж, это Дерек. Если ты дома, возьми трубку!

Это звонил пресс-секретарь их собственной, только что основанной звукозаписывающей фирмы «Яблоко», который на первых порах занимался всем, включая финансовые проблемы. Все в «Яблоке», как в коммуне, занимались всем, и от этого становилось особенно весело, — а вдруг, вопреки вероятности, хоть что-нибудь получится?

Харрисон прошел на террасу и взял трубку.

— Слушаю тебя. Что случилось?

— Спешу сообщить… Экстренное совещание в «Яблоке» в 5 часов пополудни. Тебя устроит?