Чтение онлайн

Юрка, как ошпаренный, вскочил в штаны, застегнулся, сел, вытянувшись в струнку и пригладив волосы, тщетно пытаясь придать лицу выражение поэтическое и задумчивое, а нет, так хотя бы не столь идиотское…

Обошлось – доберман убежал, никто больше не нарушал уединения, Юрка постепенно очухался и нашел в себе силы выползти из укрытия. Потащился домой медленно, как старик, на подгибающихся ногах; потом, радуясь отсутствию родителей, вымылся, сам выстирал и высушил утюгом страшно пахнувшие трусы – казалось, теперь от этого запаха никуда не деться! – упал в кресло перед телевизором, ничего не видя, ничего не понимая, ничего не ощущая, кроме желания снова почувствовать ее рот и ее пальцы, а может быть, и…

Потом, много позже, когда первый угар юной страсти прошел, когда Юрий уже смог вполне равнодушно относиться к Лоре, когда понял, что лучший способ бороться с наваждением – это проанализировать его, разложив по полочкам, – он задним числом ужаснулся той бездны порока, которая таилась в малорослой, худенькой, хорошенькой девчонке. Живя рядом с такой матерью, как Антонина, Лора и не могла стать другой. Она прочно усвоила, что запретное наслаждение – это самая крепкая узда, в которой можно держать мужчину, а тщательно отмеренная доза этого наслаждения – самое действенное погоняло.

Она была умна, чертовски умна и понимала, что мужчина привыкает ко всему, а значит, нельзя превращаться в привычку. Она держала Юрку на таком коротком поводке… вернее сказать, на поводках она держала почти всех мальчишек класса, и только диву можно было даваться, как все эти многочисленные нити не путались в ее тоненьких, проворных, как у кукловода, пальцах. Убедить, что ты единственный, что только тебя она целует, только твою руку кладет себе за пазуху в то время, когда другой лезет в твои штаны, в этом возрасте нетрудно. И сегодня ты – герой. А завтра твой одноклассник, твой друг, твой лучший друг Тимка приходит с перевернутым лицом; в курилке, когда начинаются непристойные анекдоты, задирает нос и пытается выглядеть бывалым распутником; на уроках жалким взором ищет улыбку на Лорином лице, но чуть не плачет, увидев, что улыбка эта обращена к другому, уже к другому…

Наверное, каждый мог бы рассказать друг другу немало интересного, но молчал, стараясь убедить себя, что такое Лора проделывала только с ним. Никто не хотел делиться с другими воспоминаниями о Лоре, хотя, наверное, обсуди они ее с мужским презрением, хотя бы только ее кривые, по-настоящему уродские ноги, – и смогли бы избавиться от этого наваждения. Не решились – и влачили это ярмо все оставшиеся школьные годы.

Лора училась отвратительно, вылезала на подсказках да шпорах. Списывать она умела виртуозно, каким-то непостижимым образом умудряясь смотреть разом и в шпаргалку, и в глаза преподавателю. Под этим порочным, откровенным взором терялись даже немолодые женщины.

Конечно, Юра тогда ничего не умел формулировать и анализировать, но смутно чувствовал, что от Лоры надо держаться подальше. Иногда это удавалось, он с головой погружался в учебу: уже в девятом ему прочили золотую медаль. Весь фокус в том, что освободиться от Лоры он мог – на недолгое время! – после очередной порции торопливых, сводящих с ума ласк. А потом опять период свободы кончался, наступала эта сексуальная зависимость, которая была сродни наркотической. Он провожал Лору тоскующим, по-собачьи преданным взглядом, а она держалась отчужденно, раззадоривала его до изнеможения, потом вдруг резко меняла гнев на милость – и все начиналось сначала.

Юра проклинал себя за бесхарактерность, за то, что сам себе портит жизнь. Если бы смог понять, что конечной целью сексуальных игрищ Лоры Фроловой был он сам, его жизнь, его судьба, он бы, конечно, нашел в себе силы расстаться с ней, даже если бы для этого пришлось перевестись в другую школу. Но это все казалось игрой – мучительной, болезненной, но, в общем-то, приятной… На самом же деле она прочно держала его на крючке чувственности и вот наконец-то решила, что настало время подсекать.

Было это уже в одиннадцатом классе. Опять все встретились в школьном дворе 30 августа, опять смотрели друг на друга новыми глазами. Прежние дурнушки одна за другой превращались в красоток, парни откровенно мужали. Новоявленные красотки и мужчины мерили друг друга оценивающими взглядами, в которых вспыхивали искорки взаимных симпатий, прямо-таки на глазах формировались будущие парочки, Евгения Федоровна наблюдала за этой идиллией с материнской нежностью. И вдруг все рухнуло, все исчезло.

– Приветик! – послышался хрипловатый, как бы простуженный, а может, и прокуренный голос, невольно заставивший повернуться.

Пришла Лора. Взлохмаченные ветром лимонно-желтые невероятные волосы, немыслимые ореховые глаза…

Юрий взглянул только раз – и тотчас отвел взгляд, словно обжегся. Вот именно! Она стояла против солнца, в белом, невесомом сарафанчике из марлёвки, и теперь не только угадывалось, но и невооруженным взглядом было видно, что на ней нет ни трусиков, ни лифчика. Темнели крупные соски, темнел треугольник внизу живота. Все смотрели на нее, не отрываясь.

«Ты, Фролова, совсем с ума сошла!» – хотела было стереть ее с лица земли праведным осуждением Евгения Федоровна, но вместо этого жалобно проблеяла:

– А, Фролова… здравствуй… запиши расписание на 1 сентября.

– Да мне Юрка запишет, правда? – отозвалась Лора, по-свойски закидывая на плечо Юрия свою худую, голую, загорелую руку и прижимаясь к нему раскаленным бедром. Она была много ниже его ростом, за лето он еще больше вытянулся, и создавалось такое впечатление, что Лора откровенно виснет у него на шее.

Тоскливый, пророческий ужас пронзил в это мгновение Евгению Федоровну, которая очень любила Юру Никифорова, считала его восходящей звездой на небосклоне исторических наук… Как же она потом жалела, что не дала воли этому предчувствию, что привычным, «педагогическим» усилием воли погасила остро вспыхнувшую ненависть к маленькой распутнице! Но Лора так на нее глянула, что Евгения Федоровна вмиг ощутила свои пятьдесят одиноких, безмужних лет и подумала, что, если бы она в свое время решилась вот так закинуть руку на плечо парню, в которого была влюблена, ее жизнь прошла бы иначе!