Беженцы и победители
Шрифт:
— Ошибаетесь, пан поручик, — ответил интербригадовец. — Все обстоит как раз наоборот. Если бы каждому из нас было побольше дела до Мадрида и Аддис-Абебы, наша государственная граница проходила бы сейчас в горах, а не у Литомержице. И меня, не в обиду будь сказано вам, удивляет, что вы не можете этого понять… Вы — поручик, я — теньенте, что по-испански означает лейтенант. Звание у нас одно, нравится вам это или нет. Дайте мне взвод, и увидите, что я справлюсь с ним не хуже, чем вы, и не только на учебном плацу. И я бы не стал никого называть балбесом. При вашем образовании это, право, неудобно.
Поручик Шимандл побледнел:
— Убирайтесь к черту!
В общем-то ничего не произошло. Не было ни рапорта, ни губы. Тем не менее Ладислава Кнопа из офицерской школы исключили, отобрали серебряные курсантские ленточки и перевели куда-то в другой гарнизон.
В последний день зимы курсанты снова попадают в Прагу, во двор казарм 28-го пехотного полка в Вршовицах. Так как все жилые помещения в казармах заняты солдатами вермахта, каждому взводу для ночлега выделяют помещения на первом этаже — кому конюшню, кому бывший склад. Солдатам выдают по охапке соломы и по два одеяла.
На следующий день поступает приказ сдать казенное обмундирование. К курсантам, ожидающим во дворе своей очереди, подходит немецкий солдат:
— Значит, по домам? Это хорошо. Жены и дети, наверное, вас ждут не дождутся. Теперь у вас начнется нормальная жизнь в тишине и покое. А знаете, почему мы до сих пор не понимали друг друга? Да потому, что евреи нас стравливали. Этому надо положить конец, так ведь? Наше терпение не безгранично! — И он угрожающе поднимает вверх указательный палец. — Долой евреев! Чехия должна быть чешской — такова воля нашего фюрера.
В его кроличьих глазах, бегающих по лицам курсантов, сквозит фанатичная вера.
— Он несомненно прав, — торжественно провозглашает студент-националист. — К сожалению, мы не смогли разделаться с евреями собственными силами, и порядок у нас вынуждены были наводить немцы. Как стыдно, панове! А впрочем, главное — что его все-таки навели.
— Вы что-то сказали о немцах? — В кроличьих глазах солдата вермахта зарождается недоверие.
— Я сказал, что мы… еще раньше… Черт возьми, как же это по-немецки?
— Крыса! — бросает кто-то из толпы.
У немца блестят глаза.
— Да-да, теперь я понимаю. Чехи должны были расправиться с евреями уже давно, причем самостоятельно, да?
— Да-да. — Студент бьет себя кулаком в грудь: — Мы — националисты. Черт возьми, я не все понял. Что он сказал? Повторите еще раз, пожалуйста, только медленно. Нужно будет подучить немецкий.
— Ну конечно, тебе это пригодится, — доносится из толпы.
После досрочного возвращения из армии Владя старается держаться подальше от центрального комитета Национального движения трудящейся молодежи (НДТМ), а точнее, от того, что от него осталось и размещается на Целетной улице. Во времена второй республики он бывал там постоянно.
Первым, кого он встречает на следующий день на Штупартской, оказывается Станда Валек…
Они познакомились два года назад на заседании Союза молодых в доме на Малостранской площади и потом часто виделись, иногда по нескольку раз в неделю. Оба стали функционерами НДТМ в центральных районах Праги. Владя, будучи на пять лет старше, относился к Станде как к младшему брату, которого ему всегда не хватало.
В тот роковой вечер — 30 сентября 1938 года — Станда был с отцом. Старик надел форму легионера времен первой мировой войны, подошел к самому краю тротуара и воскликнул:
— Что вы понимаете, глупые мальчишки!
— Отец, что ты собираешься делать? — вскрикнул Станда.
А потом вместе с толпой прохожих они молча наблюдали за тем, как бывший легионер, штабс-ротмистр запаса Йозеф Валек, член социал-демократической рабочей партии, или «партии Масарика», как ее называли, срывал с груди награды, которые он гордо нацепил на себя в день мобилизации, и не торопясь спускал их одну за другой в водосток, приговаривая:
— Там их место. Предали Масарика, нельзя ему было умирать. Сыровы — сволочь, а у Бенеша, видите ли, свой план. Говорят, что у него есть какой-то план, слышишь, Станда?..
На сей раз у Станды добрые вести — по теперешним временам лучшего и ждать не приходится. У Ирки Плавца и Ирки Масака, которые тоже позавчера возвратились из армии, дела идут нормально. Пока нет никаких доказательств, что за ними следят. Чешская полиция до сих пор правомочна, но власть в руках вермахта. Службы безопасности и гестапо словно бы не существует, хотя аресты они производили уже в первый день. Неизвестно, кого занесла в списки чешская полиция и какие кому дала характеристики. Не исключено, что списки были уничтожены перед приходом немцев, ведь в них не только коммунисты и им сочувствующие… Официально НДТМ, возникшего после Мюнхена в качестве первой чехословацкой организации с решающим влиянием коммунистической молодежи, конечно, уже не существует. Теперь оно организовано по системе троек, чтобы друг о друге знало как можно меньшее число товарищей. У Станды тоже есть своя тройка. Бывшее руководство — Видим, Рауш, Зимр, Голуб и другие — формально уже ничем не распоряжается. Все перешло в руки КПЧ, которая ушла в подполье. Об Ольде Папеже, Милоше Красны, Гонзе Костке, Курте Конраде Станда ничего не знает, но это даже к лучшему…
Владю интересует один вопрос — как подключиться к работе? Станда заверяет его, что ответ можно получить только послезавтра, так как для этого надо выходить на связь. Они договариваются встретиться якобы случайно на Тругларжской улице ровно в двенадцать. Станда пойдет по правой стороне от Петрской площади, а Владя от Револючной. Никто не имеет права опаздывать, чтобы не подводить товарища.
Они встречаются секунда в секунду.
— Куда спешишь? — почему-то слишком громко и весело спрашивает Станда. Владе он напоминает актера Иржи Восковца в комедии «Гей, руп!», когда его герой встречает в коридоре другого героя, роль которого исполняет приятель и соавтор Восковца Ян Верих, и, обходя его со всех сторон, говорит, обращаясь к самому себе: «Занятно, я не знаю этого пана».
— На обед, а потом опять добывать хлеб насущный, — отвечает Владя тоже громче, чем следует, и проходящие мимо дама с девочкой оборачиваются.
И вдруг он слышит приглушенный шепот:
— Сегодня в половине четвертого в кафе «Унион».
— Как мы узнаем друг друга?
— Обыкновенно. Придет Ирка Плавец. А мы с тобой больше не должны встречаться. Ну, ни пуха…
— К черту! Спасибо тебе, Станда.
— Не за что. Вчера арестовали Индру, когда он выходил из «Клементина». Агенты контролировали оба выхода. Родителям сообщили сразу же, и Рышка-старший, трезво поразмыслив, кое-что сжег, в том числе и книги.