Шрифт:
Часть первая
Глава 1
Вот если у балерины, примы Мариинки и блестящего флотского офицера родится сын, как вы думаете, какая судьба его ждет? Насчет судьбы, это все философия, но в детстве и юношестве призвания обоих родителей попили моей молодой кровушки изрядно. Я был нормальным пацаненком, родился за три года до кончины отца народов Сталина, игрался на палубах малых торпедных катеров и ездил на спинах матросов, дергал ленточки от бескозырок словно поводья. В то же время я уже примерял пуанты и трико, отрабатывал по несколько часов в день у станка.
Матушка моя вышла из простой деревенской семьи, в девять лет осиротела и попала в детский дом, но смогла добиться того, о чем грезила еще в деревне. Она попала на большую сцену.
Отец – потомственный дворянин, и такой же офицер. Дед мой и бабка родили его, вколотили ему в голову стойкое убеждение в том, что он должен стать блестящим моряком и продолжать морские традиции семьи Вяземских, а перед началом войны просто исчезли. Может, сгинули в лагерях или выполняли какое-нибудь задание партии. Это мне абсолютно неведомо.
Папаня мой в сорок первом, шестнадцатилетним салагой, начал вкушать все прелести войны и закончил ее двадцатилетним капитан-лейтенантом, командиром подразделения лихих моряков-разведчиков. Несмотря на авантюрную натуру и выдающиеся физические данные Владимир Тимофеевич Вяземский после окончания различных высших военных заведений женился на блестящей балерине. Она пыталась убедить меня в том, что я не абы кто, а отпрыск от искусства и древней дворянской морской фамилии. В результате я обзавелся двойной фамилией, что весьма было удобно. То я Иванов, то Вяземский. Обе ее части вместе упоминались редко.
За пару лет до моего окончания школы отец был отправлен в длительную служебную командировку в маленький и уютный казачий городок. Там строился мощнейший алюминиевый завод для нужд оборонной промышленности. В одном из его цехов налаживался выпуск корпусов малых высокоскоростных десантных судов. Поле деятельности для отца было обширнейшее. Матери же не имело смысла бросать выступления и гастроли и уезжать в местечко, где не было даже филармонии.
Поэтому я разрывался между Ленинградом и Белой Калитвой, а по окончании девятого класса, согласно обоюдному решению родителей, переехал на юг, к отцу. Тем более что тот, благодаря своей зарплате, премиям и авторским гонорарам за научные работы, смог купить небольшой красивый домишко на окраине.
Вот тут бы мне и забыть про балет, однако не получилось. Даже когда мы переезжали из одного гарнизона в другой, с Северного флота на Черноморский, матушка находила время, возможности и преподавателей, которые выматывали мне все жилы и нервы. Она и в Калитве нашла какой-то кружок бальных танцев в местном дворце культуры металлургов, где я продолжил занятия, срывая вместо бурных аплодисментов ухарские посвисты местных казачат и восхищенные шепотки девчат.
Однако здесь мне нравилось больше, чем в Ленинграде. Благодаря связям отца я устроился в ДОСААФ и вскоре уже имел на счету несколько десятков парашютных прыжков. Вскоре я разговаривал с тем же «Г», что и местные жители, спокойно переплывал речку Северский Донец туда и обратно и ходил стенка на стенку с поселковыми. В драке я весело размахивал ногами и вспоминал кое-какие приемчики, которым меня учили в различных гарнизонах бравые морячки и морские пехотинцы.
Да вот незадача – десять школьных лет вдруг закончились. Отец убеждал меня в том, что я должен поступать в военно-морское училище, а матушка решила, что ее сын посвятит себя балету. Ну а раз она решила – то все, балетные трико и пуанты на ближайший десяток лет мне обеспечены. Мать видела во мне еще одного Мариуса Петипа, отец – курсанта Ленинградского ВМУ им. Орджоникидзе, а у меня за двором уже парни с девками, с семечками и баяном. Девчатам из моего класса очень нравилось когда я танцевал с ними вальс. Тут мне не было конкурентов во всем нашем районе.
Отец думал одно, мать другое, родственники третье. А что же я? А я задумал свое. Не буду говорить, что я делал, как кого обманул. Не интересно. Но в один прекрасный момент, неожиданно для всех, даже для родителей, я пропал. Хотя отец, подозреваю, все прекрасно знал. А может быть, даже посодействовал.
Батайск. Военкомат. Нет чуба, я острижен налысо.
Через десять дней Дальний Восток. Учебка. Здравствуй, морская пехота!
Но на самом деле все оказалось совсем не так, как хотелось бы не только мне. В один день красавцами в черной форме и в беретах того же цвета мы не стали. О принадлежности к флоту напоминали только пряжка с якорем на «деревянном» ремне и тельняшка с темными полосами.
Вот и все флотские атрибуты. Даже вещмешки РЧ – рюкзак чмыря – как у простой пехоты. Не положено нам ни хрена. Курс молодого матроса у нас. Этим все сказано. Романтики абсолютно никакой, и даже моря мы никакого не видим.
С утра изматывающий бег в неподъемных яловых сапогах. Я ведь неплохо раньше бегал – и три километра, и сто метров, не висел сосиской на турнике. А тут как в один день отрубило: ни бегать, ни прыгать, ни подтягиваться. Сам не пойму, что случилось.
Старшина роты, старший сержант-сверхсрочник держится во главе колонны, с первым взводом. Мы бежим в хвосте. Сзади нас подгоняет Хромов, командир нашего взвода. Он сержант, а должность него офицерская или прапорщицкая. Но у нашего сержанта опыт и авторитет в делах воспитания подрастающего поколения морских пехотинцев.
Когда мы прекратим эти бега, никто толком не знает. Плетемся как вялые лошади, отхаркиваясь и задыхаясь, выпучив глаза и еле подымая ноги в тяжеленных сапогах. Сачковать бесполезно. Такого вот сачка понесет его взвод на плечах. Некоторые пытались. Не получилось.
У нас вообще все не так, как мне представлялось. Я кое-что видел в частях морской пехоты. Там здоровенные матросы в черной форме на занятиях играючи ломали кирпичи ребром ладони, ловко стреляли с обеих рук. На марш-бросках они неслись слаженным монолитом, на парашютных прыжках без страха шагали в открытый люк. Сколько раз я бывал на вождении, стрельбах, испытаниях новой техники – уже и не упомнишь.
А здесь все по-другому. Коллектива как такового в нашей роте молодого пополнения еще не образовалось. Ведь мы здесь всего две недели. Знаем соседа по койке и по столу, командира отделения из постоянного состава. А мы – переменный. С утра зарядка – где уж тут знакомится! – потом завтрак. Надо успеть закинуть в себя всю пайку каши да выхлебать кружку чаю. Хлеб с маслом можно дожевывать и на ходу.
А потом понеслось. Все занятия все на бегу. Даже уставы мы изучали в строю, на плацу. Огневая подготовка, тактика все больше ползком или бегом и нескончаемая физика, но совсем не та, что была в школе.