Чтение онлайн

Пройдясь по длинному коридору, Николай обнаружил ванную. Теплая вода успокоила нервы, ночь пролетела так быстро, что он не успел, кажется, и перевернуться с одного бока на другой. После завтрака в сопровождении солдата поехал в город, к врачу. Высокий и стройный мужчина с приятным лицом и грузинскими усами указал на стул. В правом углу на тумбочке стоял какой-то аппарат. «Видимо, магнитофон, будет записывать наш разговор», — подумал Николай.

Через несколько секунд вошла девушка. Не вынимая папиросу из накрашенных губ, нажала кнопку, и аппарат слабо загудел. Все это делалось с важным и таинственным видом.

Девушка достала из ящика стола листок и протянула Николаю. Напечатано было на английском языке.

— Я не понимаю, — сказал он по-немецки.

— Вы какой язык еще знаете? — спросила она тоже по-немецки.

— Русский.

— О, прекрасно!

Нашла листок с русским текстом.

— Прочитайте и подпишите.

Девушка путала ударение и спотыкалась на произношении шипящих.

«Подписка, — читал Николай про себя. — Обязуюсь показывать истинную правду, клянусь не покривить душой и не произнести ни одного слова лжи. Я предупрежден, что за ложь и обман буду наказан американским командованием по законам военного времени».

Приняв подписанный документ, врач отдал распоряжения своей помощнице, а затем обратился к Николаю. Девушка выступала в роли переводчицы.

— Это «детектор лжи», — переводила она. — На задаваемые вопросы вы должны отвечать кратко: «да» или «нет». При правильном ответе на ленте будут прямые черточки, при ложном кривые. Вы поняли?

— Да, я понял.

Мужчина удовлетворенно кивнул головой. По его указаниям грудь Николая опоясали гофрированной трубкой. На ладони левой руки закрепили пластинку из твердой резины. От трубки и пластинки шли провода к аппарату.

Когда вся эта процедура была закончена, пригласили «профессора». После Николай узнал, что усатый, которого он принял за врача, был следователем Си-Ай-Си — американской военной контрразведки Он задавал вопросы, а «профессор» наблюдал за показаниями аппарата.

Следователь требовал немедленных ответов, не оставляя времени на обдумывание. Уточнил сведения анкеты, обстоятельства, при которых оказался в Германии, службу в Советской Армии. В конце почти трехчасового допроса еще раз предупредил о том, что отвечать надо, не задумываясь, спросил самое, по его мнению, главное:

— Коммунист?

— Русский агент?

Затем началась проверка зрительной памяти. На сероватых листах блокнота были отпечатаны различные геометрические фигуры: круги, квадраты, кубики, четырехугольники. Перевертывая страницы, предлагали назвать фигуры, сосчитать их.

Когда все было закончено, «профессор» объявил результаты исследования: откровенен, по натуре трусоват, память удовлетворительная.

Но, очевидно, не очень полагаясь на «детектор лжи», следователь проверял сведения, сообщенные Николаем. Его держали в одиночестве. Платили десять долларов в неделю, кормили, давали читать «Русское новое слово», «Посев», «Свободу».

Огарков все больше начинал понимать, что в этих журналах и газетах ничего русского нет. «Посев» никогда не дает всходов, я «Свобода» совсем не та, о какой он мечтал, находясь в фашистской неволе.

Изредка разрешали поездки во Франкфурт, и всякий раз вместе с ним «случайно» ехали туда какие-то подозрительные типы. «Наблюдают» — догадывался он.

В один из дней Огаркова вызвали к шефу, капитану американской армии Рогожину. Небольшого роста, курносый, кудлатый, он чем-то был похож на карикатурные изображения гуляй-польского батьки Махно.

— Вы должны глубоко осознать, — объяснял капитан, — что на нас возложена почетная миссия — спасти мир от угрозы как фашизма, так и коммунизма. Мы находимся на передовых позициях, почти на стыке свободного и тоталитарного миров.

Закончив высокопарные поучения, Рогожин объявил приказ о зачислении Николая Огаркова солдатом «русской охранной роты» и вручил документ — серую картонку, на которой, кроме фамилии и имени, указывался личный номер, воинская часть и должность.

Во второй половине дня ему выдали обмундирование: куртку и брюки из синего сукна, рабочую хлопчатобумажную форму, фуражку, шинель — все, вплоть до носков и носовых платков.

И вот стоит русский парень Николай Огарков в форме американского солдата и охраняет военные склады на немецкой земле...

Всякие мысли лезут в голову: о прошлом, о теперешней жизни, о будущем. Огарков заново пережил далекие свои годы, наивные и озорные, горькие и счастливые, беззаботные и тревожные. Вспоминалось родное село — Вязовый Гай или просто Вязовка возле маленькой речушки, которую в летние месяцы куры переходят вброд. На картах речушка называется Чапаевка, а в народе ее зовут не очень прилично — Моча. С самого раннего детства Николай был среди товарищей вожаком и заводилой. Синяки и царапины редко сходили с его тела.

Знойное солнце засушливого тридцать первого года выжгло посевы и траву по всему степному Заволжью. Только что организовавшиеся колхозы были еще слабы, а засуха окончательно подорвала их.

Егор Иванович Огарков заколотил досками крест-накрест свою избенку и вместе с женой Екатериной Павловной, детьми Николаем и Настей, словно птица перелетная, уехал в сытые теплые края. Остановились они в городе с непривычным для русского уха названием — Чарджуй. Но еще более непривычной была жара Туркменистана. Страшная тропическая лихорадка сперва скосила слабенькую Настю, потом Екатерину Павловну, а под конец самого Егора Ивановича.

Остался Николай Огарков со своими неполными пятнадцатью годами один-одинешенек. Нашлись добрые люди, определили в детский дом, Николай там нашел новую дружную семью. Все было бы хорошо, но Николай случайно познакомился в городе с семнадцатилетним босяком по кличке Баран. Высокий, худой, с длинной головой на вытянутой шее, Баран показал ему большую серьгу с красным камешком:

— Это непростая штука, — заговорщицки мигнул он доверчивому Кольке. — Серьга эта сто второй жены великого хорезмского визиря... Бери.