Чтение онлайн

Матросы и рабочие народ самый непритязательный. Если вдруг потянуло к морю, то место выбирается так, чтобы не маячить на глазах у господ, и… пожалуй, всё!

Есть, конечно, среди них эстеты, но работая по двенадцать и более часов не до изысков, по крайней мере — не часто. К морю рабочий класс если и выбирается, то как правило, ненадолго. Так… посидеть на камушке, покурить цигарку, опустив ноги в подкатанных штанах в набегающие волны, да бездумно глядя на опускающееся в море солнце.

Реже собираются в своей компании, с парой бутылочек казёнки, нехитрой снедью и колодой потрёпанных карт. Но это всё больше молодёжь, не остепенившаяся и не обзавёдшаяся хозяйством. Потом начинаются дети, огороды, хлопоты по хозяйству… За лето если окунутся два-три раза, уже хорошо!

Берег возле Нахимовского проспекта расчищен, укреплён по мере надобности и приведён в состояние единообразное и потому для начальственного взора благообразное. Здесь нет по-настоящему уютных и приватных бухточек и затончиков, но есть полтора десятка местечек, вполне годных для семейного пикника, на котором дети под присмотром взрослых могут окунуться, не подвергая свои жизни опасности. Скучнейшее место!

Добежав к одному из пляжиков, я принялся за упражнения и весьма быстро разогрелся так, что скинул куртку, а потом и бриджи, оставшись в одних трусах и обуви от «Кедс». Босиком я бегать не привык, а рассадить ноги о камни — раз плюнуть, так что не рискую.

— Если вы уже устали… — бормочу вслух, делая выпады и дыша несколько прерывистей, чем хотелось бы, — Ф-фу… перерывчик!

Между подходами, чтобы не озябнуть на прохладном ветру, тренирую нырки, уклоны и двойки, но впрочем, без фанатизма. Ровно настолько, чтобы не остыть, но и не более. Технично.

Минут через пятнадцать перешёл уже к серьёзным упражнениям, для начала отжимания стоя на руках, не опираясь ногами от стенку. Получается плохо, да и то через раз, но ведь получается!

— И р-раз! — голова касается мелкой гальки, затем согнутые руки снова выталкивают тело вверх, — И два!

На третий раз я не удержал равновесия и упал, приземлившись как кот, на все четыре. Отряхиваюсь, повожу натруженными плечами…

… и замечаю зрителей.

— Не боись, — покровительственным тоном замечает один из мальчишек, наблюдавших за мной. Одеты они просто, но отнюдь не бедно, и как-то посерёдке между сословиями. Все трое босые, но ноги не натоптаны до состояния копыта, в руках бамбуковые удилища, что уже показатель некоторого достатка в семье.

— Хорошо, не буду, — соглашаюсь с ним, и снова встаю на руки, успевая заметить озадаченное выражение на конопатом лице предводителя. Походив немного на руках для пущего форса, снова отжимаюсь вниз головой, но на этот раз, начав заваливаться, ухитряюсь перевести падение в почти чистый фляк.

— Гимнаст, — простужено гундосит младший из троицы, чернявый мальчика лет двенадцати, и сморкается авторитетно, как бы подписываясь под своими словами. Другие хмыкают, но молчат.

Молчу и я, встряхивая усталыми руками и разряжаясь серией ударов по воздуху. Пространство гнётся, трещит и искажается под моими ударами. А я, очень ловкий и боевитый, уклоняюсь от невидимых оплеух нырками и уклонами, отвечая ударами в печень, разрывом дистанции и сближением, после чего в ход идут локти и колени.

Рукопашка для меня неотъемлемая часть тренировок, но… да, рисуюсь! Не знаю, чего сейчас больше — мальчишеского желания похвастаться, или взрослого понимания, что иногда проще сразу расставить точки над «Ё» и не тратить время и нервы на нелепое выяснение, кто в этой луже самый большой головастик. Если даже придётся подраться (а подраться, скорее всего, придётся!), лучше уж сразу перейти к схватке с Финальным Боссом.

— Бокс, да? — заискивающе интересуется конопатый. В его глазах я уже безусловный авторитет, потому что… ну это же бокс! В Российской Империи образца 1915 года бокс, сават, дзюдо, джиу-джитсу и борьба — это нечто мистическое, адепты этих систем наделяются сверхчеловеческими качествами героев гонконгских боевиков, способных валить врагов десятками.

— В основном, — отвечаю, не прерывая движений, но уже работаю медленней, — а так всего по чуть-чуть.

Как бы подтверждая это, снова наношу по воздуху серию ударов, ставя красивую (но почти бессмысленную в настоящем бою) финальную точку вертушкой в воображаемую голову воображаемому противнику.

— Вы из цирка, да?! — возбуждённо выпаливает молчавший доселе третий член компании, светловолосый круглолицый мальчишка с оттопыренными ушами и широко расставленными синими глазами, — Я вас узнал, вы один из братьев Мартенс!

— Кто? — искренне удивляюсь я.

— Братья Мартенс, — уже не так уверенно повторяет он, — воздушные гимнасты… нет?

— Нет, — улыбаюсь, стараясь делать это необидно, — Пыжов Алексей Юрьевич, в настоящее время домашний учитель, живу у капитана второго ранга Сабурова.

— А-а, — протянул чернявый успокоено, — учитель… гимназист?

— Верно, — киваю и снова начинаю отрабатывать технику, — перешёл в шестой класс гимназии, учусь экстерном.

— Ага… — озадачился конопатый, в глазах которого мой героический сусальный облик несколько потускнел.

— Да! — наконец спохватился он, и обтерев руку об штаны, протянул её мне, — Ряполов Илья. Хм… Данилович.

— Панарин Семён Алексеевич, — представился круглолицый, всё ещё до конца не уверенный, что я не один из братьев Мартенс.

— Афанасиу Ефим Зиновьевич, — независимо представился чернявый, — мы здесь рыбу ловить собираемся. Часто бываем.

Он махнул рукой в сторону небольшого каменного мыска, лижущего воды Чёрного моря в полусотне метров от нас. Ефим смотрел на меня чуть набычившись, и в его тёмных глаза читался не то чтобы вызов, но некоторая настороженность, вполне мне импонирующая.

— Ну а я здесь, — отвечаю в тон ему, — тоже надеюсь часто бывать. Не помешаю?

Переглядки… всё очень солидно, по-взрослому, с набиванием себе цены.

— Не помешаешь, — кивнул Илья, и чуть помедлив, качнувшись на носках, обронил:

— Мы Севастополь хорошо знаем, — и круглолицый Семён тут же закивал, не отрывая от меня взгляда.

— И нас хорошо знают, — подыграл командиру Афанасиу.

— Можем показать, — подтянулся наконец Семён.

— Буду рад, — улыбаюсь им, — во второй половине дня я, как правило, совершенно свободен.