Чтение онлайн

Я решил навести на столе хоть какое-то подобие порядка, прежде чем идти принимать процедуры с чаем или холодной водой, пробрался на свое место и начал копаться в бумагах. И домой так и не пошел, потому что минут через двадцать к нам впорхнула Катюшенька с сегодняшней почтой, и на мой стол легли два письма. Не знаю, кто как, а я привык читать письма сразу. Другое дело, что после этого они могут проваляться у меня на столе и неделю, и две.

Цыгульский крикнул в трубку: "Через десять минут буду, а ты его тормозни!" - это был последний залп канонады, - схватил блокнот, буквально ввинтился в плащ, бросил мне от двери: "Алик, я у фотонщиков", - и, судя по скорости исчезновения, вероятно, канул в нуль-пространство. И наступила приятная тишина, приправленная легким рокотом голосов, доносящимся из отдела информации.

Кто такие "фотонщики" я не знал, но не сомневался, что Цыгульский раскрутит их на всю катушку и выжмет до упора, потому что он иначе не мог. Я повертел в руках заказное письмо, посмотрел на обратный адрес. Письмо прислал И Крикуненко из нашего райцентра Малая Лиска. Второе письмо, совсем тонкое, было местным, адресантом его значился Гончаренко Валерий Васильевич. Я нашарил в ящике стола ножницы и аккуратно вскрыл послание И. Крикуненко. И. Крикуненко представлял на строгий, но справедливый суд редакции (он так и писал в сопроводиловке: "строгий, но справедливый суд редакции") рукопись, объемом не более печатного листа, с названием, похожим на цитату: "...И сладок сон воспоминаний".

Сегодня явно был день рукописей. Сжимая в руке носовой платок, я пробежал глазами первый абзац.

"Аверин медленно шел по вечерней улице, по грязному месиву, в которое прекратился снег под ногами прохожих. Натужно гудели переполненные автобусы, в домах зажигались окна. Люди возвращались с работы и деловито шли навстречу, и деловито обгоняли Аверина, спеша в гастроном, а он продолжал размышлять, и не знал, что же делать дальше..."

Потом я заглянул на последнюю страницу ("Аверину представился бесконечный зал, тысячи кресел, тысячи экранов, и в каждом кресле опутанный проводами человек, и на каждом экране - чье-то воспоминание, как самая прекрасная в мире картина. А зрителей в зале нет. Нет"), а потом не спеша прочитал всю рукопись.

В общем-то, в литературном отношении рассказ был сделан неплохо. Правда, попадались длинноты, кое-где шла слабая пропись, и "заусеницы" не радовали глаз, но ведь была, как теперь говорится, вполне читабельна. Но вот идея... Ученый Аверин изобрел мнемовизор - аппарат, при помощи которого каждый может увидеть на экране воссозданное в цвете и звуке любое свое воспоминание. Бывший однокурсник Аверина, Швец, исписавшийся писатель, просит подключить его к опытному образцу мнемовизора, дабы вновь пережить тот вечер юности, когда впервые пришло к нему вдохновение, и вернуть таким образом способность к творчеству. Швец подключается к аппарату и не хочет возвращаться к реальной жизни. Аппарат вновь и вновь воспроизводит воспоминание Швеца, и все попытки Аверина отключить мнемовизор убеждают ученого в том, что если аппарат прекратит работать Швец умрет. Так день за днем и работает мнемовизор, воспроизводя воспоминание неудачливого писателя, без сознания сидящего в кресле, и что делать дальше - никто не знает.

"Что может быть интереснее прошлого глазами, в полном смысле глазами тысяч и тысяч очевидцев?" - думал Аверин, приступая к разработке аппарата. А получилось вот что: "Все равно, что с телевидением: мечтали о новом средстве связи, а приобрели великолепный инструмент для оболванивания. Или взять лазер: рассчитывали на применение для сугубо мирных нужд сугубо мирной промышленности, а получили очень даже эффективное оружие". Выходит, размышляет Аверин, его аппарат - тоже палка о двух концах? Сколько таких вот, подобных Швецу, в районе, области, республике и так далее?.."

И Аверин приходит к выводу, что похож на Швеца. "Все похожи на Швеца. Кто раньше, кто позже - но все сделают главное дело своей жизни - а дальше? Дальше что? Не лучше ли навсегда остаться в самом счастливом дне? Стоит ли обманывать себя надеждой на будущие лучшие времена? Неужели Швец, сам того не ведая, оказался прав?"

Я задумчиво уставился на стену, оклеенную Галкиными календарями со звездами советской эстрады. Все, вроде бы, в рассказе на месте, но вот только что-то подобное я уже где-то читал. Уход в прошлое... Воплощение прошлого... Ученый, не сумевший предвидеть последствия своего открытия или изобретения. Конечно, в фантастике, и в фантастике особенно, трудно придумать нечто действительно новое. Различные варианты контакта с внеземным (или земным, но нечеловеческим) разумом, космические путешествия, машины времени, звездные злодеи и положительные герои, а теперь еще и проблемы экологии, выживания человечества. Все это было, было, рассматривалось в разных плоскостях, под разным углом зрения, и зачастую только лихо закрученный, крепко сколоченный сюжет выручал, вытягивая бледную или давно уже неоригинальную идею.

Так ничего и не решив в отношении малолисковца И.Крикуненко, я положил рукопись на вершину бумажной горы, вздымающейся над моим столом, и распечатал второй конверт. Внутри обнаружились три листка машинописи, строк этак на семьдесят пять - восемьдесят.

Рассказ назывался "Лунными ночами", я прочитал его буквально не переводя дыхания и забыв о насморке, я прочитав, мысленно поблагодарил автора. Это было то, что надо. Я не претендовал на роль верховного судьи в вопросах фантастики, но имел свой взгляд на эту ветвь литературы, свой вкус и пристрастия. Рассказ мне понравился. Грише можно было не спешить с переводом, потому что я хоть сейчас был готов запустить рассказ в номер.

Усевшись боком к столу и крутя в пальцах незажженную сигарету (не могу курить при насморке), я еще раз прочитал эти несколько десятков строк.

"Каждый раз с приближением полнолуния он терял сон. Вечером он как всегда ложился рядом с женой и ждал, когда она заснет. Он лежал и смотрел в окно, предвкушая момент появления луны из-за крыши соседнего дома. Луна заглядывала в комнату, бледными бликами отражаясь от полированной поверхности стола, и на полу прорисовывалась четкая черная тень оконной рамы. Он осторожно сползал с дивана и шел на балкон.

В мире царили ночь и тишина. Спали дома, спали тротуары и газетные киоски, спали деревья и скамейки у подъездов. Только фонари и светофоры несли свою ночную службу. И все вокруг заполнял лунный свет.

Он сидел на балконе, подперев щеку ладонью, пристально смотрел на луну, словно стараясь изучить и запомнить все ее пятна, и мысленно был уже там, на светлых лунных равнинах, расплескавшихся до подножий изъеденных временем гор, на склонах которых жили луняшки - маленькие пушистые зверьки с круглыми изумленными глазами.

И наступал миг, когда лунное сияние окутывало его, и отрывало от старого трехногого табурета, и мгновенно переносило на лунную равнину, в мягкую светлую пыль, в которой по щиколотку утопали ноги. Конечно, он знал, что на Луне нет воздуха, но воздух все-таки был, и он дышал им, и подставлял лицо легкому ветерку, дующему из-за изломанных горных вершин. Над горами в черном небе горели роскошные звезды, окружая немигающее солнце, а сбоку тепло голубела Земля.

Он стоял посреди лунной равнины, а с горных склонов длинными прыжками спускались мохнатые луняшки, подбегали к нему и затевали хоровод на равнине под звездным небом. Луняшки терлись о его ноги пушистыми боками, прыгали через его протянутые руки, совершая замедленные сальто в лунном воздухе, гонялись друг за дружкой, зарывались в лунную пыль, прятались за его спиной и кувыркались, кувыркались на лунной равнине.