Чтение онлайн

— Давно пора.

— У тебя с деньгами как?

— Нормально. С деньгами нормально.

— Буду названивать, но не регулярно.

Подумал, спросил как бы между прочим:

— Как там Зинаида?

Мама молчала.

— Алло, мам?

— Сынок, у тебя всё в порядке?

— Почему вдруг спрашиваешь?

— Потому что ты вдруг про Зину спросил. Впервые, кажется.

— Нормально у меня всё.

— Видимо, врешь. Ладно, лишь бы на пользу. А с Зиной все как обычно. Только простыла немного в гостях. На балкон выходила.

Стоило Топилину перешагнуть скрипучий порог, из каждого угла на него недоуменно уставились обитавшие там вещи — дачной сохранности, сомнительной чистоты. Филиал коммунального коридора.

Выключатель щелкал впустую. Включив подсветку в телефоне, все, что высовывалось из темноты навстречу открытому глазу, Топилин оглядел почтительно — и даже как будто головой покивал, как делал, знакомясь с важной персоной. На первом этаже, где под лестницу втиснулась кухня, его внимания удостоились:

…сковорода…

— А, сковорода! Очень приятно, надеюсь, сойдемся.

…кастрюля…

— Нужно будет замутить какой-нибудь совместный проект, не против? Обсудим!

…плита на газовом баллоне…

— Наслышан, давно мечтал о встрече.

…и далее: тарелки, полотенца…

— С остальными позже, если позволите. Дела, дела.

На втором этаже его встретили кровать, стол со стулом, простыня на спинке стула, чугунная «буржуйка», простенький металлический сейф, оказавшийся к тому же незапертым. В сейфе ноутбук. Поспешил включить.

Ура! Сережа клептофобией не страдал — ноутбук загрузился без пароля.

На рабочем столе картина Аверкампа Хендрика «Зимний пейзаж с катаниями на льду»: крошечные голландские человечки выписывают коньками по обледеневшей площади… Пристроил ноутбук на кровать, на расстеленный спальный мешок. Сел рядом, выдавив из кровати оглушительный скрип. Поторопился Сережа, выставив на ноутбуке зимнюю заставку.

Черные груди сопок. Гладкие, с приплюснутыми вершинами. Груди со спрятанными сосками. Теперь я знаю, что бывают такие. Старшина Бану завел в военном городке женщину с такой грудью. Тоня — новенькая продавщица в военторге. Каждый день Бану рассказывает о ней в столовой, подкатывая глаза и причмокивая. В ключевых местах подкрепляет рассказ жестами — вроде тех, какими пользуются рыбаки, описывая чемпионскую рыбалку. «И тут она разворачивается. У-у-у-у, как-кой вид. Стоп, говорю, сто-оп. Или экстренная посадка случится». Азартно копает ложкой в гороховой каше. Откусывает половину хлебного ломтя, вталкивает большим пальцем. Приближаясь к кульминации, немного понижает голос. Но говорит еще четче, слышно каждое слово. С ним за столом его компания — прапорщики и дембеля. Слушают, замерев, с напряженными полуулыбками. Перебирают под столом ногами, головы склонили в напряженном внимании. Диверсанты в засаде. Погодите, диверсанты в засаде, Бану еще не кончил. «И тут наши сосочки выползааают. Такие махонькие. Зубами так — хвать, а ну, иди сюда! А второй? Вылазь-ка, давай, давай, иди ко мне, я тебя съе-е-ем».

Я сижу на бордюре за полосой препятствий. Отошел подальше от казарм. Этот ночной пикантный ракурс, этот грудастый ландшафт только и спасает меня от свальной дневной тоски, которой — по уставу и без — на огороженном куске солончаковой степи самозабвенно предаются полторы тысячи молодых мужчин цвета хаки. Днем здесь натоптано. Тяжелые подошвы звонко терзают плац, утюжат тактическое поле. Днем здесь солдатские шумные сапоги, грубые солдатские дела. Ночью весь этот вздор прекращается. Через час после отбоя, когда вместе с фонарями гаснут цвета и ночь застывает мозаикой силуэтов, здешнее пространство раскрывается по-настоящему. Нужно лишь повернуться лицом к сопкам. И сразу видишь, какое это женское пространство. Плавное. Текучее. Спелая плоть развалилась в бархатистой духоте. Над женщиной широко развешено парчовое лунное полотнище. Улыбаясь, протягиваю руку, пробегаю пальцем между черным и парчовым. Теперь — спасибо старшине Бану — я знаю, что бывают груди с сосками, которые нужно выманивать. Терпеливо, как глупенького зверька из норки.

— Вылазь давай, вылазь.

Реальность изменилась на ощупь, что вызывало у Топилина стойкое тактильное любопытство. Как женщина, с которой не был лет десять. Инвентаризация перемен поначалу занимала его всерьез и всецело. Всюду нужно было пропутешествовать ладонью, запустить любопытные пальцы: как здесь, а здесь теперь как?

Стол на кухне покрыт мягкой клеенкой, которая, если навалиться, прилипает к локтям и, отклеиваясь, издает еле слышный чмокающий звук. Недопитый чай, оставленный слишком близко к щелястому окну, к утру горбатится в кружке ржавым обрубком сосульки — его интересно растапливать кончиком языка и глотать добытую горькую влагу.

В первый день ноября сорвался мокрый снег, полежал немного и растаял. Заметил, что мокнет стена: вода не стекает по забитому водостоку. Полез вычищать. В мятом жестяном желобе — залежи павшей листвы. Выгребал ее пригоршней вместе с льдинками и сбрасывал вниз. Листья падали отвесно, без выкрутасов. Стоя на хлипкой стремянке, переглянулся по-новому с притихшим прозрачным садом, с линялым простором над ветками. Будто, утопив пальцы в прохладной склизкой листве, переступил интимную черту.

Так что же дальше? Ради чего?

Анна нужна.

Однажды — она еще не успела решить, что всё очень, очень серьезно, Топилин заметил: он не чувствует ее запаха.

Это всегда было для него важно. Если женщина нравилась, ждал с волнением во время первой близости, когда парфюм иссякнет, и он впервые вдохнет ее собственный запах. Многие романы заканчивались на первом вдохе. Угадать невозможно: умопомрачительные красотки, случалось, пахли удушающе. С другими, чья внешность притягивала его несильно, Топилин задерживался ради приветливого утреннего запаха, то горько-сладкого, то с прозрачной кислинкой. С Анной и здесь было необычно. Она вообще не пахла. Просыпались рядышком утром, когда духи ее выдохлись, смыты под душем, стерты его ладонями, — и она не пахла.

— Ань, не могу понять. У тебя нет запаха.

— Договаривай, чего уж. Ань — прозрачная жидкость без вкуса и запаха…

— Ну, Ань!

— А, точно! Правильно говорить «Нуань» — это по-древнекитайски. Прозрачная жидкость…

— Да погоди ты! Дело в том, что ты первая женщина, запаха которой я не чувствую. Совсем.

— Да ты что? Ай-яй, некомплект. А нужно, да? Может, меня начать кормить чем-нибудь? Не знаю… чем-нибудь с запахом… ананасами там, малиной или, наоборот, солеными огурцами, воблой — ты пиво любишь? — только от этого жажда, а мне по ночам в туалет далеко. Шоколадом можно. Шоколадом хорошо. Тебе вообще какие запахи нравятся?

— Знаешь, почему так? — прошептал он, уткнувшись в ямку под теплым маленьким ушком. — Все это знают. Тоже мне, технолог.

— Ой-ой, как прокололась!

— Так-то. Двоечница, — он тронул губами ее висок. — Не чувствую твоего запаха, потому что ты совсем своя. Как оказалось. Я же своего запаха не чувствую. Вот и твоего тоже. Где ты? Где я?

Помолчав, поцеловала его коротко в губы, прижалась.

— Да вот же. Вот ты. Вот я.

Сразу после краткосрочной простуды, когда, устроившись на стуле, приставленном спинкой к перилам крыльца — так, что вытянутые ноги удобно улеглись на противоположные перила, Топилин наслаждался исходом болезни, вкусом капучино из кофемашины и первой сигаретой, от которой слегка кружилась голова, во двор сквозь дыру возле ворот прошествовал Боб. Топилин узнал его сразу: в ноутбуке отдельная папка с фотографиями коренастого двортерьера. Чертыхнулся про себя: «Значит, был у него пес. Приперся все-таки». Первую минуту знакомства Боб с крайне удивленным выражением на крупноватой бело-рыжей морде изучал сидящего на крыльце незнакомца в знакомой одежде. «Ты кто?» — гадал он, задумчиво подергивая хвостом.