Чтение онлайн

Эррера разжал пальцы. Лукас, кашляя, поднялся с земли. Эррера снова поклонился (и снова сердце его молчало).

– Дон Мауро Лукас, господин Карамарки, прости меня, неблагодарного. Я был так глуп, что оскорбил тебя. При всех прощу у тебя прощения. Накажи меня как хочешь, только не сердись.

Я поднес Лукасу водки. Он наконец пришел в себя.

– Не желаю я разговаривать с этим человеком.

– С кем согласишься ты говорить? – спросил я.

– Кто здесь старший?

– Я старший, дон Лукас, – отвечал Хуан Марсело.

Вы что, хотите меня напугать? Попробуйте-ка! Ругательствами да дракой ничего не добьетесь. Ну, убьете меня, а что толку? я довольно пожил на своем веку. И ты, Марсело, тоже немало пожил. На всем белом свете один только я знаю, где хранится Грамота Янакочи. Помру я, где вы тогда отыщете свою Грамоту?

– Истинную правду говоришь ты, дон Мауро.

– Чем пугать меня зря, вы бы должны угощать меня, одаривать, обхаживать.

– Все верно, все так, дон Мауро.

– Не одна Янакоча! Другие селения тоже просили меня взять на хранение их грамоты, потому что всем известно, какой я честный человек. Ведь это что за риск! Всем своим имуществом я рисковал. Другие селения отблагодарили меня за то, что хранил их бумаги.

– Золотые твои слова.

– Мало ли я опасностей перенес, разве не следует меня вознаградить?

– Следует.

– Слушайте, жители Янакочи: я человек небедный и хотел взять с вас столько, сколько стоило бы держать корову – подумайте, одну лишь корову – за Грамоту, которая хранит в вашем владении пшеничные и картофельные поля, пастбища, ущелья и горы! За все те годы, что я бесстрашно берег (и теперь об этом жалею) вашу Грамоту.

– Янакоча никогда не сможет достаточно отблагодарить тебя, дон Лукас. – Мы поклонились (согнулись наши спины, но несгибаемыми оставались души).

– Да, так я думал прежде. Но теперь, когда этот убийца посмел наброситься на меня и чуть не лишил жизни, разве могу я ограничиться такой платой?

– Этот человек будет бит плетьми на твоих глазах, дон Лукас. Сколько ударов ты повелишь дать ему за его дерзость?

– Какой смысл господину сдирать шкуру со слуги?

– Чего же ты хочешь, сеньор?

Он указал на пустырь.

– Вы все провинились передо мной. Разве справедливо отпустить вас, взявши с вас только деньги?

– Ты говоришь разумно, дон Лукас.

– Очистите этот пустырь от камней и кустарника. И тогда приходите.

Целый месяц мы ворочали камни, еще месяц корчевали кусты. В начале апреля, дон Мауро Лукас принял нас. Он вышел, посмотрел на поле и ничего не сказал.

– Теперь ты доволен, дон Лукас?

– Вся Карамарка знает, как оскорбил меня этот человек. Что ж, так оно и останется?

– Как загладить нанесенную тебе обиду, дон Лукас?

– Вы должны работать.

– Чего ты хочешь еще?

– Это поле надо обнести каменной стеной.

– Прости за Недоверчивость, дон Лукас. Как нам знать, возвратишь ли ты тогда Грамоту?

– Тебе мало моего слова?

– Сказать откровенно?

– Скажи.

– Мы не верим.

Дон Лукас – даже я уже привык называть его «дон» – поморщился.

– Жители Янакочи известны своим упрямством и недоверчивостью. Мало вам слова сеньора? Ладно, знайте мою доброту – вот вам ваша Грамота.

Он достал Грамоту. Мы увидели знакомый переплет из козлиной кожи. Гордым жестом протянул дон Мауро Грамоту, и Хуан Марсело принял ее в дрожащие руки. Подержал, как бы взвешивая, и словно сразу помолодел. Но рассмотрел хорошенько Грамоту, и снова печать скорбной старости легла на его лицо.

– Здесь не все листы!

– Конечно, не все. Вы не доверяете дону Мауро Лукасу, а дон Мауро Лукас не доверяет вам. Кто мне поручится, что вы выполните свое обещание? Здесь только четвертая часть Грамоты. В тот день, когда кончите кладку стены, получите остальное.

Мы начали стену в апреле. Кончили в июле. Мауро Лукас осмотрел нашу работу.

– Жаль, что жители Карамарки не умеют так класть стены, как жители Янакочи. Ваша работа мне нравится. Будем веселиться!

Одноглазый Эсекиель вынес кувшин водки.

– А как же наша Грамота, дон Мауро?

– Вот вам еще четверть.

– А остальное?

– Когда построите сараи для свиней.

После сараев пришлось построить еще конюшни. Наступили декабрьские дожди, работа прервалась. В марте опять начали строить и закончили конюшни. Но пришлось еще вырыть колодцы. В июле мы кончили все, а в начале августа возвратились в Янакочу. Мы привезли Грамоту!

Я, Раймундо Эррера, везу ее в сумке, притороченной к седлу.

– Грамота у меня! – кричу я. – Чего бы это ни стоило, я сниму план, и, как только он у нас будет, мы снова начнем борьбу. Не напрасны наши жертвы. Бой продолжается!

– Что случилось, дон Раймундо? – спрашивает проснувшийся Агапито Роблес.

– Спи, сынок.

Я сажусь поджидать рассвета. Небо чуть светлеет, и сердце мое бьется от радости. Борьба продолжается. Наше дело не пропало. Конечно, я очень слаб, оттого что не сплю, и все мысли мои перемешались. Тело же то подобно мягкому хлопку, то наливается свинцом. По ночам я вспоминаю женщин, что встречались на моем пути. Вот Хустина Аире. Она забеременела после той ночи на ячменном поле в Такиамбре. Какая она была преданная, всегда меня подбадривала: «Мы пожертвуем всем, Раймундо, но не умрем, пока не добьемся справедливости». Я даже не знаю, где ее похоронили. А еще я вспоминаю Росенду Майта. Она подарила мне много прекрасных сыновей, но подмешала своего в тесто, и родился Амадео Эррера; словно шип вонзает он в мое сердце: «Зря вы тратите деньги, отец. К чему эти разъезды? Каждый год мы продаем урожай, и все уходит на бесполезные прошения. А чего вы добились? Живем в нужде, и господа просто смеются вам в лицо! Лучше бы я родился не здесь, не в Янакоче». Я вспоминаю. Бенита Лукас, какая она была? Лицо ускользает из памяти, только помню запах. Как она меня любила! В разъездах я только и мечтал воротиться к ней. В 1860 году мы тоже подали прошение, а его вернули – не хватало одной марки. И все пропало. Моя вина. Я больше думал о том, как бы скорее залезть под одеяло к Бените. Но может быть, не в моей вине дело. А немая, Консепсьон Сото, милая моя немушка? Где найдешь другую, такую добрую, такую нежную, такую любящую? Если б не все эти женщины, что ласкали мое тело, исхлестанное градом и бедами, если б не они, я, может, сдался бы и уснул. А еще думаю я о Мардонии Марин, о теперешней моей жене. И о своих младших детях. Эти мысли прибавляют мне силы, и я не сплю. Но и горе наше не дремлет, сторожко глядит широко открытыми глазами, и, покуда глядит оно, покуда не снят план, до тех пор и мне не суждено сомкнуть веки.

Старый Эррера смотрел на пустынное, словно вымершее селение Помайярос. Потом повернулся к Константину Лукасу.

– Как же ты говорил, что в Помайяросе нам приготовят на смену лошадей и накормят? Никого нет. Свиньи и те попрятались.

– Обещали они, дон Раймундо! – в негодовании воскликнул Лукас.

– И разведчиков наших нету.

Под навесом стоят Иссак Карвахаль и Эксальтасьон Травесаньо, ожидают нас.