Бессонница
Шрифт:
– Ты хорошо выглядишь, - не глядя на Фросю, выдал ей комплимент.
– Просто я выспалась, - объяснила.
– Проходи, - говорит, - а я немножко полежу, досплю; не могу быстро встать - будет голова кружится.
И она легла обратно в постель, накрылась одеялом, и веки ее сомкнулись. Я присел рядом. На столе лежала газета, я развернул ее и стал читать, но читать не смог. Вскоре Фрося открыла глаза; если бы она не открыла, я бы тихонечко поднялся и ушел, и все сложилось, может быть, иначе, но вижу: она просыпается, и я решил ее не подгонять. Рядом с газетой лежала ручка, я взял ее и начал обводить заголовки статей, просто черкать что-то, рисовать на фотографиях женщинам усы. Тут зазвонил телефон. Фрося нехотя поднялась и прошла в другую комнату, подняла трубку, ничего не спрашивала, а отвечала немногословно:
– Да, нет, да, нет, нет, да...
Потом направилась в ванную - слышу, как умывается; наконец вернулась в комнату - я бросил газету и поднялся:
– Извини, у меня нет сегодня времени.
Она как-то странно молчала, при этом на лице - никакого выражения. Я посмотрел на часы и еще присел, решил еще побыть с ней, совсем немножко, а она достала из тумбочки помаду, коробочку с тенями, осторожно - кисточкой по ресницам, затем будто вспомнила обо мне, подошла, взяла карандаш из моей руки и на полях газеты стала писать, написала: 17 июля умерла мама. Положила карандаш на газету и назад - к зеркалу, взяла помаду и провела ею по губам, и все же вздрогнула, когда опять по межгороду затрезвонил телефон.
Продолжаю рисовать женщинам усы и слышу снова:
– Да, нет, да, нет, нет, да...
На этот раз Фрося сразу же после разговора объявила:
– Она забыла сказать, что ее мама умерла 16 июля.
– Кто - она?
– Она.
– Твоя родственница?
– Нет, - покачала головой.
– Чужой человек.
– А почему?
– удивляюсь, - родные не сообщили тебе, ведь прошло уже два с половиной месяца, и если бы не чужой человек...
– Она еще сказала, что папа хочет приехать ко мне.
– Иди позвони ему, - говорю, - сейчас же.
– Там нет телефона, - разводит руками.
– Дай телеграмму, - говорю.
– Напиши письмо хотя бы.
– Может, ты напишешь?
– Хорошо, я напишу, - соглашаюсь.
– Только не сейчас.
– И ты такой же, как остальные, - говорит.
– Меня просто ожидают, - оправдываюсь.
– Кто?
– насмешливо спрашивает.
– Она болела?
– спрашиваю про ее маму.
– Как она умерла?
– Нет, она совсем не болела. Она просто подошла к окну, посмотрела в него, упала и умерла. Что это ты рисуешь?
– спрашивает.
– Нарисовал?..
– Где?
– На газете.
– Это?
– сам себе удивляюсь.
– Вот труба, а это дым из трубы.
– На полгазеты, - говорит.
– Ну и что?
– Рисуешь, как маленький ребенок, - усмехается.
– Дым колечками.
Решительно поднимаюсь и объявляю, что мне надо идти.
– И я с тобой, - говорит.
– Я уже готова. Почти готова. Только еще на щеках румянец положить.
– Куда со мной?
– Куда угодно, - говорит.
– Мне безразлично.
– А мне не безразлично.
– Я тебя не узнаю, - протянула.
– Скоро я вернусь, - обещаю.
– Подожди.
– Я тебя ждала всю жизнь, - заявляет.
– И я уже не могу больше ждать.
– Меня ожидает женщина, - говорю.
– Если ты хочешь знать...
– Не хочу, - говорит. И добавила: - Я не верю, что тебя может ожидать женщина.
– Почему?
– удивляюсь.
Она не отвечает.
– Я прошу тебя, - говорю.
– Послушай меня. В моем отношении к тебе ничего не изменилось и не может перемениться, однако ты можешь помешать моему счастью, - объясняю.
– Давай не будем ругаться. Останься, - говорю. А я потом ей расскажу о тебе. Это же длинная история. И так сразу нельзя. Послушай меня хоть на этот раз.
Надела белый плащ и на ноги белые туфельки.
– Как?
– спрашивает.
– Идет?
– Ладно, - говорю.
– Пошли. Только скорее.
Закрыла квартиру. Выходим из подъезда. Но ее нет. Я туда, сюда - нигде нет. Не знаю, что подумать.
Фрося показывает:
– Смотри, какое небо.
А я смотрю в землю.
– Подыми голову, - говорит.
– Отстань, - прошу.
– Нет, посмотри, - настаивает.
Посмотрел.
– Ну и что?
– спрашиваю.
– Ты не переживай, - продолжает.
– Небритый, - погладила по щеке.
– Ни одна женщина. Ни одна...
– Нет, - говорю.
– Поверь мне, - говорит.
– Только я.
Иду, с каждым шагом быстрее. Она за мной побежала, стучит каблучками. Я повернулся.
– Может, все-таки ты осталась бы дома, - говорю.
– Какой ты жестокосердный, - говорит.
– Теперь, когда я получила известие, со мной так обращаешься...
Иду очень быстро и уже не слышу каблучков за собой. На остановке обошел всех ожидающих и каждому - даже мужчинам - посмотрел в лицо. Не могу стоять, тогда отправился пешком. Прошел две остановки, и - когда шагал у другой догоняет автобус, из него выходит Фрося.
– Ну что?
– спрашивает.
Я пожал плечами.
– Ты думаешь, она у тебя дома, - говорит.
– Чего ей там делать?
Подхожу к подъезду.
– Я подожду тебя здесь, - говорит.
Поднимаюсь по ступенькам. Навстречу сосед с третьего этажа.
– Нашей соседке с четвертого, - докладывает, - муж поставил "бланш".
– Что это такое?
– спрашиваю.
– Показать?
– Не надо, - говорю.
– Вроде он не пил вчера.
– Она пила, - ухмыляется.
С замиранием поднимаюсь на лестничную площадку. Впрочем, ключа у нее нет. Зачем ей стоять под дверью? Может, оставила записку? Никакой записки. Зачем я пришел сюда, не знаю. Что делать? Ну, не поворачивать же так сразу назад. Вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру. Постель так и осталась не прибрана, на трельяже она забыла заколку для волос, потом я обнаружил на полу бланк телеграммы. Я поднял ее, на ней отпечатан узкий след туфельки.
Вернулись, когда стемнело.
– Душно, - сказала Фрося, - не хватает воздуха, - и одно за другим распахнула все окна в квартире.