Чтение онлайн

Но, может быть, именно поэтому мы и выигрываем постоянно, поскольку со стороны выглядим дураками.

— Давайте выпьем, — предложил я, наливая себе водки.

Крис с удивлением взглянула на меня, улыбнувшись уголками губ.

— За победу демократии! — провозгласил историк, опустошая рюмку одним глотком по русской традиции.

Я сделал несколько глотков. Все-таки очень жесткий напиток. Виски приятнее. Любой русский искренне оскорбится, услышав подобное. Независимо от убеждений.

— Как живется вам, историкам, в условиях демократии? — поинтересовался я.

— Ваша американская привычка пить, не закусывая, меня приводит в экстаз, — сознался историк. — Вы уже выпили почти полбутылки и ничего не съели. Если бы вы были шпионом, вас бы сразу разоблачили.

— Значит, слава Богу, что я не шпион, — смиренно заметил я. — Но вы не ответили на мой вопрос: как вашей пишущей братии живется в условиях демократии?

Яша-бородач махнул рукой:

— Замечательно живется. Цензуры никакой вообще. Рецензий не нужно. Пиши, что хочешь. Только издавать негде. Если найдешь спонсора богатого, то напечатаешься, а нет — то сиди и пиши в стол, как во времена развитого социализма. Старые издательства рухнули, а новые предпочитают вашего Берроуза издавать, чем рисковать на каких-то новых именах. В общем, дышать стало легче, а жить — труднее.

— Вы не поверите, — оживился я, — но я знал Берроуза лично. Вернее, он был приятелем моего отца, но часто бывал в вашем доме и иногда удостаивал беседой и меня, хотя я был совсем маленьким. Я помню, он очень интересно рассказывал о нападении на Пирл- Харбор японцев, случайным свидетелем которого он стал, приехав в декабре 41-го года по каким-то делам на Гавайские острова. Но я не про это хочу сказать. Вы знаете, о чем он всегда мечтал?

— О чем?

— Увидеть своего "Тарзана" в "хард ковер". Понимаете? Увидеть его изданным в твердом переплете. Я не знаю увидел он это или нет, но я недавно купил на каком-то лотка у вас "Тарзана" в твердой обложке, изданного каким-то местным издательством. Кажется, если я не ошибаюсь, оно называется "Логос".

— "Логос"? — переспросил Яша-историк. — Я знаю это издательство. Это одно из первых частных издательств в городе. Я отвез туда пару своих рукописей, и мне даже позволили надеяться, что все будет хорошо.

— А на какую тему вы пишите? — полюбопытствовал я.

— О судьбах демократии в России, — пояснил Яша. — Это моя любимая тема. Она мне кажется бесконечной. И совершенно одинаковой на любом этапе русской истории.

— Вот как? — удивился я. — А что вы скажете о нынешней демократии в вашей стране?

Он засмеялся:

— Вы читали Сигизмунда Герберштейна "Записки о московских делах"? Это путевые заметки иностранца, путешествующего по России в первой половине XVI века.

— Не читал, к сожалению, — признался я. — Натыкался в библиографии, но прочесть так и не удосужился.

— А жаль, — посочувствовал Яша моей серости. — Герберштейи ясно увидел всю суть российской демократии еще в XVI веке. И пришел к интересному выводу: Московское государство есть абсолютная монархия, ограниченная институтом юродивых.

— Любопытно, — проговорил я, еще не понимая, куда клонит историк.

— Вы знаете, кто такие были юродивые на Руси? — продолжал проверять мою эрудицию Яша-историк.

— Думаю, что да, — ответил я. — Я даже, помнится, прочел очень занятную работу Устрялова "Юродивые древней Руси", рукопись которой хранится в одном из наших университетов.

— Замечательно, — обрадовался историк. — Хотя Устрялов жил достаточно давно, но если вы его читали, то общее понятие имеете. Так вот, юродивые в старые времена были единственным гарантом демократии в стране. Во-первых, они пользовались при любом террористическом режиме, вроде режима Ивана IV, правом личной неприкосновенности. То есть парламентским иммунитетом, говоря современным языком. Великолепно это сознавая, они высказывали царям в глаза самые неприятные вещи, а цари слушали молча, хотя любого другого за гораздо меньшее немедленно посадили бы на кол. Юродивые по делу и без дела будоражили народ, распускали самые дикие слухи и часто служили орудием в руках оппозиционных боярских группировок. Они были своего рода непримиримой оппозицией, не неся никакого позитивного начала и никакой ответственности. Петр I решительно покончил с этим демократическим институтом, но не до конца. Во всяком случае, он лишил юродивых права личной неприкосновенности, и это, я считаю, было его величайшей заслугой. Но институт юродивых продолжал жить, естественно, несколько изменившись, как меняется все по спирали времени, не меняя, однако, своей изначальной сущности. Институт юродивых имел глупость восстановить Николай II, создав так называемую Думу. Но я не буду вас утомлять историческими примерами, а перейду сразу к нашим дням. Итак, у нас есть свободно избранный Президент (если не вдаваться в детали, конечно), прошедший путь от рядового прораба до первого секретаря обкома и кандидата в члены политбюро ЦК КПСС. Он сохранил все инстинкты и повадки партийного вельможи, а в данных условиях, когда он раскрывает рот, я все время жду, что его уста изрекут что-нибудь вроде: "Мы, милостью Божьей, царь всея Руси и Великий Князь Московский, дочли за благо повелеть соизволить…". А чтобы такого не произошло, немедленно возродился и институт юродивых.

Поняв ход его мыслей, я от души рассмеялся.

— Посмотрите, — продолжал историк, — все эти наши так называемые народные депутаты разных уровней, все эти Бабурины, Астафьевы, Исаковы, Константиновы, Павловы, Андроновы и прочая, и прочая, и прочая. Это же типичные юродивые. И по речам, и по повадкам, и по реакциям. Я уже не говорю о бывших депутатах Верховного Совета СССР: Умалатова, Алкснис и другие. Это вообще цирк. Но они и не имеют сейчас иммунитета, а эти… Прежде всего, как и всякие юродивые, они прекрасно сознают свое право неприкосновенности, а потому, не стесняясь ни в каких выражениях, кроют и оскорбляют Президента последними словами. И при этом мнят себя парламентариями, хотя именно подобная грязная ругань в адрес главы государства и является отличительным признаком юродивого. Они отлично понимают, тем не менее, что гнев царя может быть ужасен, а потому постоянно страхуются. Как в старые времена: один юродивый обличает царя, а второй вдруг истошно орет: "Православные! Из Кремля уже стрельцы идут с секирами, головы нам рубить!" А народ угрожающе гудит: "Не тронь юродивых, царь!" И ныне у нас: депутат Исаков обвиняет Президента в государственной измене и казнокрадстве, а депутат Астафьев неожиданно прорывается к микрофону и, повизгивая от возбуждения, объявляет, что в Кремль, по приказу Президента, въехало шесть крытых машин с ОМОНом и сейчас "веем нам начнут головы рубить". Юродивые постоянно распространяют слух, что царь-де в церковь не ходит и вообще "не нашей веры", и с царицей не живет, и порядки заморские при дворе установил. Почитайте и послушайте, что наши современные юродивые говорят и пишут о Президенте. Во-первых, Президент — еврей, во-вторых, продал Россию империалистам США и сионистам Израиля, в-третьих, окружил себя лихоимцами и ворами. Все то же самое, что говорилось веками, когда переставали временно вырывать клещами языки, не считаясь с институтом. А что они орут на своих митингах? Вспомните, что всегда пророчествовали юродивые. Идет язва великая, мор, беда грозит царству и "восстанет брат на брата, сын на отца", и кровью умоется народ. А у царя рога выросли, молится он дьяволу, а подлинный царь (царь на престоле всегда был "неподлинным") томится где-то в Матросской Тишине. И нынешние: идет голод, кровь и гражданская война. Как будто те юродивые оставили нынешним конспекты и методички. Так они будоражили народ, и правительство прибегало к репрессиям. Людей бросали в тюрьмы, вешали, рубили головы, засекали кнутами. А юродивые? Смывались в монастыри и никто не осмеливался их оттуда выдавать. А затем все начиналось сначала. Вспомните, как они подставили под топор царевича Алексея и всю его по-настоящему русскую партию. Сейчас они уже спровоцировали в столице несколько побоищ с человеческими жертвами. Все знают подстрекателей, а попробуй что-нибудь с ними сделать. Даже допросить нельзя. Депутатская неприкосновенность!

— Очень забавно, — сказал я. — Так какой же из всего этого можно сделать вывод?

— Очень простой, — ответил Яша. — Вы спросили, какого я мнения о нынешней демократии. Я ответил: у нас и в помине нет никакой демократии, а есть абсолютная монархия, ограниченная институтом юродивых.

— Все-таки мы не будем отрицать, что многое изменилось, — не согласился я. — Даже то, что мы с вами сидим вот так и разговариваем, было бы невозможно представить всего несколько лет назад.

— Конечно, — ответил Яша, — здесь бы мы встретиться не могли, но могли спокойно встретиться и поговорить, скажем, в мастерской у того же Зайкина.

— Я что-то не помню вас по мастерской Зайкина в те годы, — сказал я. — А я там бывал довольно часто.

— Я в лагере сидел, — спокойно ответил Яша, — потому вы меня и не помните. Пять лет отсидел и еще два года пробыл в ссылке на севере.

Тут одна из девиц, до этого молча слушавшая нашу ученую беседу, пожевывая бутерброды с икрой и салями от щедрот Топчака, встрепенулась и не без вызова заявила:

— Ты, Яша, всегда был дураком. Вот ты сейчас с ним треплешься, а он, может, стукач. Снова к Беркесову попадешь и обратно — в зону.

— Вы встречались с Беркесовым? — удивился я. — Который ныне возглавляет городское Управление Безопасности?

— Он тогда еще совсем молодым следователем был, — улыбнулся историк, — кажется, капитаном всего навсего. Что значит "я с ним встречался"? Приводили меня к нему на допрос под конвоем. Он вел мое уголовное дело по 70-ой статье. Им в руки попали две мои статьи о демократическом централизме в KПCC.

Я вздохнул, подумав о том, как тесен мир. Везде попадаются наши "крестники".