Бернарда
Шрифт:
Он развернулся ко мне лицом – и впервые в его выражении промелькнула горечь.
– Я не сдаюсь! Но я хочу любить тебя так, как мужчина должен любить женщину. Полноценно. А не довольствоваться урезанной версией отношений!
– Значит, у нас получится!
– Ты мечтательница.
– А ты – заскорузлый циник, который думает, что все на свете знает!
Его губы поджались. Мое сердце выбивало лошадиный топот.
– Я с самого начала предупреждал тебя, что подобный исход возможен.
– Но он еще не наступил.
Как хрипло и хрупко.
В горле саднило, а ноги по пути к двери дрожали. Я сомневалась, что дрожали они из-за этих чертовых столбов и часов текущей через меня чужеродной энергии. Они дрожали потому, что не были уверены, что, переступив порог комнаты, снова смогут ступить в счастливую жизнь.
Это еще не конец. Это просто стычка. Он устал, вымотался, на какой-то момент перестал верить. Он больше человек, чем сам в это верит. Но идеи могут приходить на ум даже не гениям, все в какой-то момент может измениться и наладиться, ведь так, ноги?
Чудеса случаются. Всегда случаются.
Или я мечтательница?
Он был близок к поражению, а она к тому, чтобы это увидеть.
Горечь – ментальная кислота, способная прожрать даже самый крепкий механизм.
Дрейк оперся на холодное стекло пальцами и медленно выдохнул, наблюдая за снегопадом. Кому из них будет лучше, если ложные ожидания затянуться на годы? Чем быстрее обрубишь хвост собачке, тем быстрее он заживет. Нельзя резать по чуть-чуть, надеясь избежать боли, тем самым усугубляя ее.
Энергия не поглощалась ее телом, а проходила насквозь, не задерживаясь. Изменения на физиологическом уровне минимальные, не достаточные для того, чтобы ожидать успеха в ближайшие несколько сот лет, чего он и боялся с самого начала. Но ведь тоже в какой-то момент поверил в чудо, хоть математически точный мозг и выдал на последний эксперимент неблагоприятный прогноз.
А как хотелось поверить, что однажды он станет «как все». С теми же маленькими радостями в жизни, доступными простым смертным: теплой постелью на двоих, смехом по утрам, совместными походами в кафе, когда наслаждаешься не кофе, а мыслью, что вскоре окажешься дома, обнимешь еще у порога, едва успев закрыть дверь, прижмешь к стене и дашь волю чувствам.
Но нет, он запутался. Поверил в то, во что не следовало верить. Дистанционная любовь не просуществует долго, а если так, то лучше сразу раскрыть на правду глаза.
Грустная улыбка искривила губы, а ладонь окончательно заледенела от холодной поверхности окна.
Если ничего не выйдет, – а вариантов, которые Дрейк собирался опробовать, осталось всего несколько, – придется позволить Бернарде уйти. Помочь уйти, если потребуется. Любая, даже самая сильная боль забывается людьми довольно быстро. Особенно если помочь им отвлечься. Вот только сможет ли он собственноручно внести в карту ее жизни те изменения, которые помогут памяти о нем, Дрейке, кануть в лету?
К холодному стеклу, как к анестетику, хотелось прижаться лбом.
Нужно всего лишь еще раз сделать то, что нужно, а не то, что хочется. Не в первый раз и не в последний. Начальник всегда должен оставаться Начальником. Империя не продержится на слабаках. Да и нужен ли настоящей Женщине слабак?
А Дрейк впервые за много лет чувствовал себя именно таковым.
– Он ведь не на самом деле, ты как думаешь?
Клэр помешивала в кастрюле овощной суп и молчала.
На моих волосах все еще таял снег: впервые за долгое время я решила пойти домой пешком. Особняк притих, затаились будто напуганные моим настроением и Фурии. Только Миша ласково терся мордой об ногу, приветствуя дома ту, которую любил больше всего, не обращая внимания на лужи, растекающиеся вокруг неснятых ботинок.
– Не может быть, чтобы он отступился…
Говорила и не верила сама себе. Не верила, что подобное может когда-то наступить.
Клэр молчала, не знала, что ответить, а врать не хотела.
Я не винила ее.
Чувство дежа-вю оглушало яркостью.
Только тот вечер был светлее и снега не было совсем. А так…
Джон Сиблинг курил вторую сигарету, Дрейк, опершись спиной на автомобиль, стоял рядом – непривычно молчаливый. С неба плавно, поблескивая в тусклом свете фонарей, опускался снег.
Джон попытался вспомнить, каким было лицо Начальника тогда, несколько месяцев назад, но не смог: выпало из памяти. Таким отрешенным оно не было точно. Что-то было иначе. Теперь взгляд Дрейка, устремленный вдаль, пугал непривычным, почти неестественным равнодушием.
Когда сигарета в пальцах дотлела, Сиблинг хотел было пожать плечами: не захотел он говорить, ну и ладно. Не всегда можно найти правильные слова, а иногда и не нужно этого делать. Но стоило сигарете отлететь в сугроб, как слова все же зазвучали.
– Она решила, что я сдался.
Джон от неожиданности повернул голову резче, чем намеревался, и посмотрел на знакомый застывший профиль. Контекст прояснился без дополнительных объяснений. Но что-то ответить на подобную фразу было сложно, поэтому Сиблинг промолчал.
– Она не знает ни о триллионах цифр, прошедших через мою голову, ни о сложнейших формулах, ни о бессонных часах, ни о бесконечном переборе и продумывании всевозможных вариантов. Она просто решила, что я сдался, практически ничего не предприняв. И незачем доказывать обратное, если исход все равно будет тем же. Скорее всего, будет тем же. Но я действительно пробовал, Джон. Пробовал почти все, на что был способен.
– Я знаю.
Дрейк усмехнулся одной стороной рта, а оттого усмешка вышла злой и усталой одновременно.
– Я работал с тем, в чем не смог бы разобраться ни один из живущих на уровнях. Я выгибал и изменял Законы, я сгущал энергию, трансформировал ее качество, переплетал субстанции, не способные взаимодействовать друг с другом… – он снова усмехнулся и на какое-то время замолчал. – А она решила, что я беспричинно сдался. Просто взял и опустил руки, ничего не попробовав.
Дрейк пожевал губами. На этот раз его разочарованный взгляд был красноречивей любых слов.