Чтение онлайн

…Крепость Стэнэ, как и несколько других укреплений в Арденнах, прикрывала королевство Суасонское с востока. Назвать этот небольшой форт латинским словом urbis, город, у Северина язык не поворачивался. Куда больше подходило германское понятие «бург», обозначавшее укрепленный поселок любой величины, будь то обнесенная тыном крошечная деревенька или Суасон, в котором постоянно жили почти восемь тысяч человек – огромное количество людей по здешним меркам.

Стэнэ могла похвастаться лишь двумя сотнями воинов дружины Гунтрамна, небольшим количеством рабов, трудившихся по хозяйству, да несколькими семействами рипурианских франков, прибившихся к дуксу сикамбров – все надежнее жить под покровительством приближенного самого короля!

Крепостишка на холме формой отчасти напоминала римский военный лагерь: бревенчатый частокол обносил прямоугольное пространство сто сорок на восемьдесят шагов, по углам башенки. Внутри – полтора десятка длинных домов, конюшни, амбары с припасами. Тесновато.

В случае серьезного нападения Стэнэ не выстоит, в военном отношении крепость не представляет никакой ценности, это понятно любому, кто знаком с основами римской фортификации. Впрочем, этот бург прежде всего является символом власти Гунтрамна над окрестными землями (деревень в округе предостаточно) и сторожевым постом на границе – за лихими людьми, приходящими с востока, нужен пригляд. Если что случится, гонцы будут немедленно отправлены в Суасон, к Хловису, чтобы король успел собрать войско. В этот раз успели, хвала Иисусу…

Ночь оказалась очень холодной. Небо чистое, луна еще не взошла, зато более чем хватает света от бесчисленных звезд. Такого красивого ночного неба Северин не видел даже в родной Италии – широкая полоса Млечного Пути, изредка чиркающие по черному бархату полоски падающих звезд и несчитанное множество ярких точек, то белоснежных, то голубых, то чуть красноватых. Снег казался светящимся, отражая звездные лучи.

Северин покачал головой, отгоняя наваждение – небо словно пыталось поглотить всматривающегося в него человека, – и зашагал по утоптанной тропинке к нужнику: сикамбры могут быть стократно варварами, но отхожие места строят так, что дадут фору даже привыкшим к чистоте ромеям – сруб, внутри жаровня с углями, чтоб тепло было, гладко обструганные деревянные сиденья. И не поймешь, переняли это франки у римлян или сами додумались.

На обратном пути Северина окликнули – в Арденнах неспокойно, Гунтрамн выставил двойную стражу. Алеманов хоть и побили, но отдельные отряды германцев, горя жаждой мести, могут рыскать по окрестным лесам из одной варварской страсти разрушения выискивая маленькие поселки – дома спалить, забрать еду, мужчин вырезать, с женщинами позабавиться… Бр-р… Уж чего-чего, а жестокости варварам не занимать, причем они даже само понятие «жестокость» не воспринимают: случись Хловису напасть на самих алеманов, франки творили бы то же самое – повелось так спокон веку, и точка.

– Не ходил бы один, – проворчал дружинный, опознав родственника христианского годьи и друга короля. – Недобрая ночь.

– Почему вдруг?

– Не чувствуешь? – Бородатый сикамбр повел носом, будто лисица на охоте. – Ветра нет. Совсем.

«Опять, – усмехнулся про себя Северин. – Они видят недобрые знамения на каждом шагу. У стола ножка подломилась – к голоду. Роса в день Солнцеворота слишком быстро высохла – к засухе. Впрочем…»

Епископальный картулярий на мгновение замер и, следуя совету епископа «присматриваться тщательнее», внезапно понял – бородач с копьем прав. Никакого движения воздуха, если не считать появляющихся при дыхании клочьев пара.

Ремигий как-то рассказывал, что чувства у варваров обострены до предела, они способны заметить то, на что цивилизованный римлянин никогда не обратит внимания. Северин, как и следовало ожидать, тогда пропустил эту фразу мимо ушей, а теперь вдруг вспомнил.

Природа беспокойна, это признак жизни. Когда ты находишься в лесу, всегда слышен шорох павшей хвои, пощелкивание сухих веток, где-то стрекочет незаметная пичуга, даже самый легкий ветерок порождает шум в кронах деревьев. А сейчас – абсолютная тишина. Не слышно ничего, кроме сопения угрюмого франка и легкого скрипа утоптанного снега под подошвами. Скверная тишина, опасная.

– Колдовство? – невольно понизив голос до шепота, спросил Северин.

– Мне-то откуда знать, – буркнул в ответ сикамбр. – Люди говорят, будто лес замирает, когда чует нежить. Духов, ночами выползающих из болот и бурелома. Ubilsaiwala… [12]

– Что за ubilsaiwala такая? Расскажи.

– Да ну тебя, ромей, – шикнул бородатый и отмахнул правой рукой охранный знак. – Не поминай лишний раз, накличешь. Топай в дом да огонь поярче раздуй. Мало ли пригодится…

Настаивать Северин не решился, франк выглядел слишком уж настороженно.

Нежить, говорите? Защита от нее проста и действенна – молитва да святой крест. Однако по возвращении Северин предпочел развести в очаге настоящее пожарище, едва не половинный запас поленьев извел. Епископ пока не возвращался.

Откровенно говоря, боязно. Северин не мог понять, что именно его так напугало – слова безграмотного франка или собственные ощущения: прислушиваясь, картулярий не слышал ничего, кроме угрожающей тишины. И угроза была явной, реальной, такой, что в животе нехорошо сводило. Успокаивало лишь громкое потрескивание ярко пылающих дров и тепло, волнами исходящее от огня.

«Все в порядке, – убеждал себя Северин. – Мы в крепости, тут полно воинов, здесь сам король, вроде бы обладающий какими-то магическими способностями, и епископ кафолической церкви, которому дарована власть от Всевышнего. Ничего не случится!»

Посидев некоторое время возле очага, картулярий забрался на высокую лавку и выглянул в отдушину под самым потолком. Ничего особенного – поднимается над холмами ущербная луна, чернеют ели на склонах, перевалило за полночь.

– Пойду к Хловису, – громко сказал сам себе Северин. Очень не хотелось оставаться в одиночестве. – Не выгонят. Знаю я, какой там серьезный разговор – пиво хлещут!

Отчасти племянник епископа был прав – Ремигий полагал, будто чревоугодие есмь грех далеко не самый погибельный, и разделял трапезы с риксом франков, едва появлялась возможность. Хловис по пьяному делу становился добрым и тщательнее внимал поучениям епископа, хотя наутро забывал половину сказанного, а к полудню – и половину оставшейся половины.

Вот беда – опять возиться с обмотками и ремешками, но босиком же на снег не выйдешь? Зиму следует запретить особым императорским эдиктом! Навсегда!