Чтение онлайн

А она стоит такая в своих дверях, когда ты из школы возвращаешься, ест тебя глазами и шипит:

– Нэ лупай ногама! (попросту говоря – не топай! (с) Убьет!)

*Как мы с мамой танцевали на 16-м этаже, когда заканчивали уборку по субботам, в Теплом Стане, когда четвертого еще не было, а было всего трое (шесть ног и линолеум, не паркет!), и что говорили на этот счет наши соседи снизу, я расскажу в другой книге. Про Москву.

А вот повыше и потому потише (в смысле наших ног) жила очень милая семья.

Маму я хорошо помню, милая такая, беленькая.

Да и дети у нее – что наши белорусские – белобрысо-белесые, пушистые.

Поздороваются всегда, спросят про «како сте» (*как вы), что-то про свое бытье прожурчат. Такой дворовой дружбы, как у нас водится, не было, да и двора-то особо тоже.

Но дети иногда звонили в дверь и то угощали чем-то, то просто приходили пообщаться.

Запомнился раз, когда они пришли похвастаться пополнением в семье.

Притащили котенка.

Обычный такой, серенький, полосатый, крошечный.

Вернее, это была она.

Я и запомнила все только потому, что, когда мы спросили их про имя, звать-то как зверя,

в ответ получили:

– Клеопатра!

Вот так вот. Не Муся вам какая-нибудь.

Этот магазинчик был точно через парк от нашего дома.

По диагонали пересекаешь, и вот он – маленький, пыльный, киношный.

Не то чтоб я в свои 12 в Москве по книжным шлялась, но понимала, что этот магазин – особенный.

Низкий потолок (кажется). Как сказочная пещера. Полки, полки, стеллажи, справа, слева.

В центре – низкие, по пояс, полки-столы, где можно листать, смотреть, выбирать.

Здесь, помню, был куплен первый в моей жизни Маркес, в голубой суперобложке на чистом сербском языке. «Сто лет одиночества» я читала раз десять, но первый – по-сербски.

Мама покупала здесь что-то, чего нельзя было найти в Москве из наших.

И еще песенники. Помните, такие, на мягкой махровой бумаге, с аккордами и текстами?

Этот запах, мне кажется, я тоже помню.

И что рядом, за стеной магазина, находился какой-то рокер-клуб или что-то столь же мало соответствующее книге. И каждый раз, проходя мимо и слыша из-за стены «тыгц-тыгц-тыгц», удивлялись, надо же, чем люди живут, и никто никому не мешает.

С песенниками история была такая – мы их пели.

У нас и прежде было заведено – с чтением вслух.

В Белграде эти «вечеринки» трансформировались в пение популярных и детских песен. Правда, чем старше мы становились, тем больше других важных занятий у нас появлялось, «хор» наш медленно таял. Но маме это не мешало. Сидя дома с братом, пока мы все по школам-работам, она любила спеть сама с собою.

И вот была такая история однажды.

Все то же – мы в школе, папа работает, младший сидит на полу возле ящика с игрушками. Рядом – диван. На диване мама с вязанием и сборником романсов или чего-то не менее душещипательного. Причем собственно сборник не особо и нужен, мама знает очень много песен и вообще отличается блестящей памятью.

Мама в медитативном вязании, поёт, ребенок играет.

Но вдруг что-то пошло не так.

Так бывает – диван, вязание, все спокойно.

Но что это за звук?

Перестав петь, мама перегнулась через подлокотник туда, где сидит сын.

Картина. Сын, обложенный игрушками, сидит и плачет горькими слезами, громко всхлипывая:

– Мамаааа, мамаааа, не пой такую грустную песнююююю…

Что за песня была, мама вспомнить не может, несмотря на то, что чуть выше я обещала.

Школа, школа, белградская школа.

Она достойна, конечно, отдельного произведения, но будет, скорее всего, просто глава побольше.

Као прво ("во-первых" по-сербски), как она выглядела.

Это вам не квадратно-гнездовой метод в советском дворе, это произведение (современного, да) искусства. Не стану ее описывать, кто вспомнит, тот вспомнит. А кто не видел, тому я не в силах нарисовать. Красный кирпич, крыша, похожая на скейтодром, бассейн, стадион, клумбы и дорожки.

Впечатление производила сразу, конечно.

Мало нам было шока приехать из теплой, своей, ноябрьской Москвы в непонятную какую-то страну, где все говорят на непонятном языке, ведут тебя в непонятную школу, где учатся совершенно непонятные дети.

В школе, кстати, учится весь «соцлагерь» – немцы (ГДР), поляки, чехословаки (тогда было так), болгары, корейцы, афганцы, все. Кубинцы еще – ах, как они танцевали!

Но сначала.

Сначала, я помню, папа привез меня в школу. Почему-то одну. Ходили по кабинетам (с документами). Знакомились с кем-то. Ходили по лестницам. Это не школа, а дворец какой-то, разве так можно?

Было очевидно, что паниковать бесполезно.

Полезнее выдохнуть, смириться и принять.

Я и сейчас так делаю в непонятной ситуации.

Приятно согрело сердце, когда оказалось, что буквально за несколько дней до нашего приезда мой пятый класс разделился из одного на две буквы, и я очень удачно попала в «Б»! Всю школьную дорогу прошла, гордо неся эту букву.

Класс делился сразу, как только можно было сформировать две половинки хотя бы по 15 человек, так что группы были компактными, не страшными.

Сначала.

Даже в самой маленькой группе всегда найдется такой человек. Его почти наверняка будут звать Оксаной Печенкиной.